Песнь Златоглазых

      А летом 1937 года грянула вторая японо-китайская война.       Почему-то Япония всегда нападал летом.       Ван не был готов к бою — можно ли вообще было быть к нему готовым? Можно ли быть готовым к тому, что твои люди будут умирать, падая в бою за идеи и силу верхушек, по их желанию и их приказу? Невозможно.       Во всяком случае, по мнению Китая это было невозможно.       Вскоре после начала войны его отправили в дипломатическую миссию — искать помощи, поддержки, союзника. Правительство не питало особых иллюзий насчет войны, ведь японское вторжение было стремительным и достаточно успешным, сопротивление, которое мог оказать его народ, со всех сторон можно было назвать лишь «слабым». Кроме того, Китаю казалось, что его сослали чтобы защитить, в надежде, что, спрятавшись в загранице под видом посла, он сможет сохранить свою жизнь, а вместе с ней и повысит шансы своего народа на победу — ведь пока жив Ван, жив и Китай.       Верно?..       Впрочем, он не был благодарен за такую заботу. Начало 1938 года ознаменовалось для него худым конвертом, который кто-то принес, пока Китай спал, и оставил на его прикроватной тумбочке. Без марки, без печатей, просто запечатанный конверт.       Яо даже не сразу заметил его. Встал, умыл лицо, собирался идти по своим дипломатическим делам. Цинь заметила: она сидела на краю его постели, по праву жены деля с ним ложе, и она же многозначительно ткнула пальцем в таинственное послание. Китай взял, вскрыл, прочел. Прочел еще раз. Выронил.       Он мог простить себе многое. Вспоминая о различных событиях своей истории, он мог отпустить их себе, спустить на то, что никто не идеален, что у каждого есть свои слабости. Что он был занят чем-то более важным, что все не так страшно, что у него не было выбора. Что он был жертвой обстоятельств и ничего не мог поделать. Что, в конце концов, он всего лишь человек.       Но того, что он не был в Нанкине, Китай никогда не мог себе простить.       Но того, что он отсыпался в тепле, пока его люди умирали в муках в родном городе, он никогда не мог себе простить.       Руки сами собой нашли наркотик, голова уже не могла обращать мысли к делам. В душе клубился только ужас, ужас матери, потерявшей детей, ужас волчицы, у которой убили волчат. И слабость — никогда раньше он не чувствовал себя настолько слабым, беспомощным и бесполезным. Он мечтал умереть вместе с ними, рвануть в Нанкин и там принять нож в грудь, и там захлебнуться в крови своих людей, мечтал обнять их холодные тела — но вместо всего этого сидел на полу, обняв руками тумбочку, и усиленно курил.       Смешок Цинь, раздавшийся над ухом, стал свидетельством: не действует,       Китай впился зубами в мундштук и зарычал, а Цинь — белая, безумная, прекрасная Цинь — вдруг как вакханка бросилась танцевать.       В его душе, в его сердце бушевало пламя, огонь, гнев ужас, а вокруг был абсолютный штиль — солнце медленно тянулось к зениту, деревья лениво качались на ветру, а Лин танцевала, плясала, как сумасшедшая, и хотя шторы за его спиной оставались недвижимы, его волосы поднимались вслед ветру, который создавали резкие движения ее прозрачного тела.       Она танцевала, танцевала, а он не мог перестать курить, равно как и получить желаемое спокойствие, успокоение. Чувствовал, как по венам, будто кислота, течет кровь, как в душе, сжигая все на своем пути, горит пожар — пожар ярости, ужаса, бессилия, и как его истерзанный, измученный разум всецело отдается безумию, отчаянию, ненависти, бьется в черепной коробке будто лев в темнице. Как сами собой, против воли хозяина двигаются губы, как какие-то неясные ему самому слова слетают с уст, и как что-то горячее срывается и падает на руку, оставляя ожоги.       Мир начал меняться.       Перед ним мелькали лица, гримасы, города. Измазанные кровью, изъеденные насекомыми, искореженные гневом, они возникали на потолке, на полу, на стенах, они танцевали вместе с Цинь и тянули свои уродливые руки к нему, царапали и рвали его мясо своими ледяными пальцами на куски, и исчезали, чтобы возникнуть вновь, и стонали так, словно миллиарды личинок жрали их животы.       Ноги Цинь потемнели и стали человеческими, а чьи-то руки обхватили его тело, и он ощутил спиною простыни, которыми была застелена кровать, а по венам все текла кислота, а его плоть все продолжала обращаться в пепел, и он чувствовал каждую венку, каждый капилляр в своем теле, и весь был объят болезненным огнем, от макушки до пяток, от кончиков волос до ногтевых пластин.       Горел.       Кричал.       А Цинь все продолжала танцевать.       Он взглянул на свою руку и вдруг увидел, как кожу покрыли ожоги, как она повисла безжизненными ошметками, словно рваное сукно; как желтоватая, похожая на мед гниль потекла по свежим ранам, как плоть загнила заживо, и он мог видеть волокна своих мускулов, белые сочленения своих суставов, сейчас разорванных на смердящее человеческое рагу. Коснулся своей щеки, с ужасом ощутив, как пальцы увязли во влажной, мягкой, гнилой плоти, как зубы легко вывалились из десен при малейшем прикосновении к ним языка, будто фрукты из йогурта. Вытянул руку к серому небу — и она была все так же уродлива, все так же покрыта язвами и смердела, белые сухожилия и желтые кости виднелись в ней, сосуды, суставы, мышцы — все было разорвано, прожжено, изъедено и измято, все кишело червями и сочилось кислотой, все его тело за несколько мгновений обратилось в трясущийся кусок мертвой дряни - и каждой своей клеточкой Ван чувствовал безумную боль, которой сопровождалась перемена его тела.       Предатель своего народа, он изгнил заживо.       А перед глазами появились обнаженные груди Цинь.       Она танцевала, оседлав его бедра, танцевала, лишив его одежды, овладев его телом. Она танцевала, и белые ее плечи рвались в резких движениях, и черные ее волосы разметались, словно змеи, и все ее подвижное, вечно юное тело слишком поспешно качалось на нем, а призрачные губы раз за разом целовали его лицо — лицо, целое, свежее и невредимое, пусть и сведенное гримасой отчаяния и ужаса.       Она танцевала, и мир вокруг танцевал. Мелькали лица, летали драконы, императоры — или их призраки. Потолок колебался, земля дрожала, Цинь двигалась. Он говорил.        Вопил.       И много лет спустя он не мог сказать себе, что говорил в том бреду, что чувствовал и что толком видел. Небо сменялось болотом, земля водою, мужчины женщинами, весь мир кружился перед его взором, возникая на потолке, проносясь по нему и исчезая, сводя с ума и заставляя бояться.       Цинь смеялась.       Китай кричал.       Вскоре он заснул. Страшные видения испарились, ощущение горячей кожи выветрилось, покинуло усталое тело. Цинь оставила его плоть и легла рядом, но вновь стала неощутимой, и он провел тяжелую, болезненную ночь, проснувшись лишь на следующее утро, пролежав во сне почти сутки, а, раскрыв глаза, в самом деле обнаружил себя обнаженным, и по некоторым следам понял, что с ним лежала живая женщина.       Кем она была на самом деле он так никогда и не узнал.       Что было с ним в тот день - осталось тайной.       И только ожог от пепла на плече некоторое время напоминал обо всем этом - но быстро зарос.