Песнь Златоглазых

      Японец запнулся о доску, упал, кубарем покатился по земле и врезался в стену, но тут же вскочил, заскользил по мокрой, глинистой земле и шлепнулся на задницу, раскинув в стороны ноги, вжимаясь в дом позади себя и с ужасом глядя на Китай.       Ван медленно, спокойно подходил к нему, невольно вернувшись к давно угасшей привычке покачивать при ходьбе бедрами.       И весело улыбаться.       Японца била дрожь, в его глазах стояли слезы.       — Не… Не подходи!       Он был безоружен, он был беззащитен, он был загнан в угол — но все это было бы сущей ерундой, и он нашел бы выход, если бы не всего одно другое: он был смертен.       А солдат, облаченный в форму простого рядового, возвышавшийся над ним, был златоглазым.       Когда-то давным-давно, когда за окном бушевала буря, когда в небесах сверкал и ревел гром, мать села у постели еще совсем маленького мальчишки, который боялся спать, вздрагивал от каждого звука, каждого порыва ветра, что заставлял качаться сливовое дерево за окном, плакал; и мать погладила его по черным, как ночь, волосам, и тихим, теплым голосом рассказала ему яркую, волшебную сказку.       Сказку о том, что есть где-то далеко на западе человек-не человек, екай-не екай, божество-не божество, и глаза у него золотые, как кольцо на пальце Императора, а губы у него розовые, как вишневые лепестки, и ни годы, ни грозы не властны над ним, и живет он уже тысячу лет в огромных, бесконечных, рубиновых палатах, и служат ему духи воздуха, и подносят вино и чай в золотых чашах; и сказала мать, что если ее сын будет смелым и верным своей родине и своему отцу, то однажды спустится к нему златоглазый дух, в золотые одежды одетый, золотом убранный и золотом подпоясанный, и станцует для послушного сына танец — и прекраснее этого танца нет ничего в целом мире, и добрее этого духа нет никого под Луной.       Сын вырос, сын был отважен, патриотичен и верен своему отцу, и вот пророчество матери сбылось, и золотой дух предстал перед ним, но не был одет в золото.       И не собирался танцевать.       А добрый сын не желал своей смерти.       — Я… Я знаю тебя, златоглазый.       Китай остановился, а Цинь навострила уши.       Японец понял, что это было неплохое решение.       — Да… Я знаю тебя! Моя мать рассказывала мне сказку о золотом человеке, когда я был ребенком! Она говорила, что прекраснее его нет в мире, что он сияет, как солнце, что он танцует, будто павлин, что он…       — Похоже, что я собираюсь танцевать, ару?       Он говорил тихо, надменно, с угрозой, тяжелым взглядом глядя на человека, и Цинь не могла налюбоваться своим господином Ваном.       Японец подобрал ноги.       — П-послушайте… Послушайте, прошу вас, пощадите!       Яо поднял бровь.       — Пощадить? А пощадил ли ты хоть одного из тех, чьи тела лежат здесь? А щадит ли твой народ моих людей, детей, девушек? Может быть, эти смерти не на вашей совести?       Он сделал неопределенный жест рукой в сторону разрушенных строений и безжизненных тел. Японец зарыдал.       — Простите… Простите меня!       — Вытри сопли, щенок, ару.       Солдат принялся тереть лицо, размазывая грязь по щекам и пытаясь успокоиться.       — Я… послушайте, златоглазый! Я всего лишь фермер! Фермер… У меня есть жена! Нам было по двадцать лет, когда мы поженились, она была так трогательно мила, нежна и невинна! Мы растим чай. Чай… Чай… Она родила мне дочку, но малышка заболела и умерла всего лишь через полгода после рождения. Мы живем в глухой деревне, и там не было врача, и ей никто не помог! Она умерла у меня на руках, златоглазый, на моих руках… Этих руках!       Он снова разрыдался, да и сам Китай почувствовал, как при мысли о родительском горе, знакомом ему, смягчается сердце и к глазам подступают слезы, но тут вмешалась Лин, нашептала ему несколько слов на ухо, и он тут же, за нею же их и произнес:       — Что же, это была всего лишь первая смерть из тех десятков, что свершились на твоих руках.       Японец снова утер слезы.       — Потом… потом у меня родился сын, Такеда. И ему было три года, когда моя жена понесла снова… И когда началась война.       Он сжал руку в кулак и прижал к сердцу, собачьими глазами глядя на Вана.       — Вы знаете, что такое армия?.. Ох, конечно, вы, вы-то знаете… Но поймите! Нам нечего есть! Нам холодно спать, генералы бьют нас, и мы… златоглазый… сколько дней уже не видели мы родных небес? Возьму ли я снова на руки своего сына? Узнаю ли, кого родила моя жена? Увижу ли, каков чай в этом году? Чай... Чай! Послушайте, златоглазый… Я ведь не хотел! Да кто вообще в целом мире желает воевать? Кровь, да, на моих руках кровь, кровь моей дочери, кровь ваших детей, но… Но, златоглазый, имел ли я, из чего выбирать?       Цинь бесновала, рычала, кричала, колотила Китай кулаками по плечам, а он молча, недвижимо слушал исповедь японского солдата.       — В моей стране… дезертиры! Дезертиры прячутся… Люди подстраивают несчастные случаи, чтобы не идти в армию… Никто не хочет воевать, златолазый! Никто…       — Кроме тех, кто «наверху».       — Да… Да, вы знаете, знаете! Умоляю, поверьте, я не мог не убить! Генерал стоял надо мной, у меня не было выбора… Но я не надругался над ними! Проверьте, проверьте сами, если желаете!       Он резким движением поднялся на колени, утопая в грязи, как поросенок барахтаясь в ней, и уверенным жестом стянул с себя штаны, и отвернул покрасневшее лицо.       — Я… Я не…       — Ты мародерствовал, ару.       — Мне нечего есть!       И то, с каким отчаянием он выкрикнул это, сколько ужаса и горя было в его глазах, заставило сердце Вана окончательно смягчиться.       В глубине души он все еще был добр.       — Уходи.       — Господин Ван, не смейте!       — Но в следующий раз тебя не пощадят, ару. Не попадайся на глаза. Воюй, но воюй тихо, ару. Не делай больше зла, чем то, которое от тебя требуется. И даже если твои товарищи будут мародерствовать, будь умнее их, сдержись. Думай о том, что на месте каждой этой девушки могла бы быть твоя дочь, или жена, а на месте юноши - сын, ару. Когда война закончится, я попрошу помолиться за твою семью.       — Господин Ван, господин Ван, о Шанди, почему же вы такой идиот!       Но Китай не слушал ее и, отвернувшись от японца, побрел вдаль.       Японец натянул обратно штаны, бросил взгляд ему в спину, и вдруг одно-единственное воспоминание поразило его, все тело сковало возбуждение, ладони вспотели; сунув руку под шинель, он нащупал металл, широко улыбнулся и сжал пальцы.       — Сдохни, китайская мразь!       Раздался хлопок, и Ван почувствовал, как пуля вошла в позвоночник.       — Господин Ван!       Она бросилась к нему, чтобы схватиться за губы, чтобы завладеть его телом и убить мерзкого обманщика, но Китай сильным движением руки оттолкнул ее полупрозрачный призрак.       И обернулся.