Песнь Златоглазых

      Облака проносились над головой со скоростью табуна лошадей.       Китай очнулся оттого, что что-то давило на грудь, открыл глаза, и оказался нос к носу с худым, грязным волком.       Волки!       Волки вышли на запах свежего трупа!       Зверь, что был у него на груди, настороженно обнюхивал лицо Яо, пытаясь определить, живо ли это грязное, смердящее существо, или же мертво, и Вану казалось, что это вовсе не волк, а какая-то собачка.       Наклонив голову к плечу, он увидел Цинь.       Сияющая, тонкая, белокожая, она стояла, горделиво выпрямив спину, благородно расправив плечи, благодушно улыбаясь; и ее кристально чистые одежды казались нелепыми на фоне ужаса и разрухи, царившей вокруг; но вот красавица обнажила нож, и тут же стала уместной частью интерьера.       Все выглядело как хорошая картина искусного мастера.       Подойдя к трупу японца, Цинь легко отрезала кусок мяса с его руки и бросила волкам — те с готовностью накинулись на угощение, будто только и ждали, когда девушка накормит их.       И она, присев на корточки, снимала самые аппетитные кусочки с трупа и бросала стае волков, которая тут же с радостью их поглощала.       Яо нахмурился.       Волк на его груди коротко лизнул Китай в грязный подбородок.       Яо взглянул в его глаза и ударил локтем по голове.       Животное взвыло.       Они покатились, сцепленные в неравной битве, и острые волчьи зубы легко разорвали его рукав и кожу, превратили руку в лохмотья, а он все боролся, возясь в грязи, рыча и со звериным остервенением нанося удары, пока не сумел отбросить голодное животное от себя ногой.       Цинь взглянула на него и поднялась.       Он торопливо последовал ее примеру.       Красавица провела руками по своей одежде, оставляя красные полосы, словно резала живого человека, сделала шаг, и вдруг упала на землю, оборотившись в волка, чья шерсть была золотой, как расцветшие в мае одуванчиковые поля.       Отойдя к лесу, она легла на землю, и четыре маленьких, тявкающих волчонка присосались к ее животу, и волчье молоко бежало по их мордочкам и капало на землю, и они толкались, дрались за место у сосков матери. Китай наблюдал за ними мгновение, а после медленно подошел к волчице, лег у ее груди и прижался к мягкой золотой шерсти, и Цинь опустила лапу на его голову, словно пытаясь защитить, укрыть от всего мира, и эта лапа тут же обратилась в чью-то руку.       Она была тигром, а кто-то другой — волком.       Яо чувствовал его дыхание, тепло его пальцев, его нежность, мягкие губы касались его лица, тяжелые волосы спадали на плечи, и в золото были наряжены его запястья, и золотом сияли глаза, и его собственное дыхание сливалось с дыханием человека, пришедшего из небытия, и, сплетясь, они танцевали, кружились в воздухе, сливались с ветром, пока тела, ослабшие, уставшие, бессильно валялись на земле, а четыре маленьких волчонка с упоением сосали материнское молоко.       И если бы ему сказали, что он обязан провести всю жизнь так, лежа в грязи по макушку, прижавшись к волку, обнимая руку давно мертвого существа, слыша, как что-то жестокое и опасное дышит над ухом — он отдал бы все на свете, лишь бы таинственные судьи не изменили своего решения.       Остаться бы здесь на веки вечные!       На веки вечные!       И пусть бы тысячи дней пролетали мимо, и пусть бы его собственное тело было истощено и изгнило заживо, он не желал для себя в этом мире ничего иного, кроме общества стаи голодных волков, кроме тепла мертвых тел и смрада жидкой грязи кругом себя. Впервые за многие годы Китай был… счастлив.       Яо вырвался из объятий, перекатился к малышам, лег возле них на живот, принялся тискать пушистые тела и целовать человеческие личики волчат, словно это были его детки, а потом поднял глаза на Цинь, и вдруг осознал, как сильно любит ее.       Его сердце замирало, трепетало, колотилось, вспотели его ладони, пересохло во рту, ноги онемели от одного только взгляда на ее прекрасное лицо, и Китай, чувствуя, как перехватывает от страха дыхание, протянул к ней руки, и она отдалась ему, бросилась в объятия, став снова женщиной; и он закружил ее, завертел, принялся плясать с ней под серым, облачным небом, на грязевом ковре, в стенах кровавой деревни, обнимать и прижимать ее тонкое тело к себе, и смеяться, и осознавать, что никого нет в мире счастливее, чем он, что никто в целом мире ему не нужен больше, чем она, ее тело, ее голос, ее красота и ее гнев.       И новый день его жизни был навсегда потерян.       И волки, припав грудью к земле, покинули это место, оставив недоеденное мясо, оставив влюбленных, перед Небом обвенчанных, перед миром ответственных, и по-прежнему крепко друг с другом связанных, танцевать в одиночестве, зная, что им больше не дадут молока.       И никто не сумел бы понять то, что чувствовали они в этот момент, что было в их душах и сердцах, что заставляло двигаться ноги и сиять глаза.       И Цинь вдруг обратилась в цветочные лепестки в его руках.       Он обернулся — позади никого не оказалось, он взглянул перед собой — и там было пусто.