Вой в ночи

Услышав волка вой в ночи, Задумайся над содержаньем. Быть может, песня о любви, Или печаль, тоска, страданье. Он долго жил среди ослов, Он ненавидел одолженья, Знал он нежность и любовь, И ревность, боль и униженье. Он думал, что прошла любовь, Поставил в этом деле точку, Послушался опять ослов, И превратился в одиночку. Он понял, что такое страх, Он понял, что такое счастье, Боится, что остался прах, Да и в душе опять ненастье. Он ненавидит сам себя, Он будет жить, страдать, бороться, Он не забудет ничего, Что в этой жизни как даётся. Волк будет жить среди людей, Он не поставит в жизни точки. Ничто не может быть сильней, Чем сердце волка-одиночки... (с)

– О чем задумался? – я и, правда, задумался, замечтался. Даже не замечал, как возле меня проходили люди к своим столикам, как им официанты приносили заказы. Уже пару часов я сидел в кафе Соры, просматривая бумаги, раз за разом перечитывая письмо отца. Упивался его отцовскими чувствами, прокручивал в голове свою предстоящую встречу с мамой. У меня аж ладошки чесались, как я хотел побыстрее встретиться с ней. Что будет, когда я ее увижу, узнаю ли я ее. – Да так, – натянуто улыбнувшись Соре, я собрал все бумаги в папку, убрав ее на край стола. Девушка села напротив меня и поставила передо мной бутылочку с клубничным молоком. – Спасибо. – Может, поешь что-нибудь, а то уже битый час воздухом питаешься? – Попкорном наемся, – хитрая улыбка и намекающий взгляд со вздернутыми вверх бровями. – В кино собрался? – Так ты со мной идешь, не знала? Сама же приглашала… – Не сегодня… не сейчас! – аж взвизгнула, как сказала. – Твоя работа – бумажки в кабинете подписывать, а не по залу с подносом бегать. – Не удивляйся, но мне это нравится, – девушка мечтательно улыбнулась. – Люблю общаться с посетителями, особенно, если они такие, как ты. – Грамоту почетного клиента вручишь? – Прям сейчас нарисую, – Сора вытащила один лист из моей папки и на его обратной стороне начала вырисовывать карандашом буквы и подкреплять надписи милыми картинками. Рисунок, картина – это чистой воды импровизация, и получалось у девушки просто отлично. Как я на ходу выдумывал движения танца, так и она импровизировала на бумаге. Несколько отдельных рисунков слились в одну картинку, идеально гармонируя друг с другом. У девушки был талант, в чем я и не сомневался. Не знаю почему, но с Сорой мне всегда было спокойно, от нее исходило какое-то умиротворение, такое тепло и спокойствие, что я, наверно бы, заснул рядом с ней посреди перекрестка, не думая о том, что меня может переехать машина. С другой стороны – рядом с ней хотелось веселиться, хотелось радовать ее, хотелось видеть ее улыбку и игривых чертят в глазах. В какой-то момент я понял, что Сора куда ближе мне, чем многие мои старые друзья, ближе, чем Донхэ. Как такое вообще могло быть, я не понимал. Не такие уже и неясные тайны, прячущиеся за спиной Хэ, выводят меня из себя, его закрытость отталкивает, не позволяя вернуться. Я начинаю сомневаться в правильности своего решения ждать его, но все равно… жду. Сора все же сломалась под напором моего обаяния, и мы пошли с ней питаться попкорном и мороженным и заливать все это уничтожающей желудок колой. После сеанса меня выловили Кюхен с Сонмином с приглашением поужинать. Распрощавшись с Сорой, я поехал к Мину домой, где мы и встретились. – Хёк, ты, возможно, опять откажешься, но я хочу, чтобы ты ставил танцы в моем мюзикле, – Кюхен сидел напротив меня и серьезно с надеждой смотрел мне в глаза. – Снова взялся за постановку? – Да, завтра улетаю в Японию, со следующей недели начну набирать актеров. – Простите, – Сонмин поднялся из-за стола и с мрачным лицом пошел в сторону кухни. Минкю, его милая дочурка, тут же соскочила со своего места и побежала за ним, взволнованно крича «Папа, папа!». В гостиной, где мы ужинали, повисло угнетающее молчание. И, надеюсь, его причину знали не все. Да, у меня были лишь догадки, но вдруг они правдивы… Думаю знать об этом было бы неприятно для жены Сонмина. – Несколько лет я буду жить в Японии, пока ребенок не вырастет. А там посмотрим, – Кюхен прервал молчание, а от упоминания о сохраненной жизни, маленьком человечке, который скоро вступит в нашу большую семью, на душе стало тепло. – Как дела у ДжиВон? – Капризная беременная женщина, что с нее взять?! – с нежной улыбкой на лице и счастливыми нотками в глазах проговорил Кю. – ТэРи была такой же, – из кухни вышел Сонмин с дочкой на руках и сел на свое место рядом с женой. Минкю уткнулась носом ему в шею и начала тихо посапывать, сжав в кулачке ткань рубашки отца. – И ты был всегда рядом, – ласково погладив Минкю по щеке, ТэРи несколько осуждающе посмотрела на Кюхена, – а ДжиВон уже с месяц одна там. – Она с родителями. – Ей нужна сейчас не родительская любовь. – Все-все, завтра уеду. А тебя, – Кю хищно наставил на меня острие ножа, которым уже пару минут мучил стручок фасоли, – оставляю на Мина, но больше жду у себя. – Я не буду что-либо обещать. – Радует, что не отказываешь сразу. Если в прошлый раз я, не раздумываясь, ответил «нет», то сейчас я сомневался. Сказать честно, мне нравилась эта идея. Заниматься тем, к чему душа лежит. Раньше я противоречил себе и не воспринимал танцы как что-то серьезное, считал их простым, но серьезным увлечением, а не тем, на чем можно заработать. Мне не нравилась даже мысль продавать свое искусство, хотя на меня делали немалые ставки в батлах во времена моих частых посещений клуба. А может, стоит и в серьез задуматься насчет мюзикла?! Все равно я сейчас временно безработный. – Почему ты тогда уехал? – мы с Кюхеном сидели в машине около его дома. Его передернуло, когда я задал свой вопрос, а в глазах появился испуг. – Имеешь в виду после выпуска? – Да, – и согласный кивок в подтверждение. Шесть с лишним лет назад Кю пропал и его никто не мог найти – хорошо замел следы. – Я тогда попал в аварию, попросил родителей, чтобы они вам ничего не говорили. – Но почему уехал в Японию потом? – Кюхен посмотрел на меня, сведя брови на переносице и сжав челюсти так, что было видно, как шевелятся мышцы на скулах. Он хотел сказать, но не позволял себе этого. Он вообще редко делился с нами своими проблемами, только если развязывал себе язык алкоголем, причем немаленькой дозой. – Я ему не скажу, – мы оба понимали, кого я имел в виду, поэтому и напряженное выражение лица Кю не изменилось, он не показал своего удивления, лишь тяжело вздохнул, готовясь сказать. – Хёк, я начал влюбляться… в парня. – И для тебя это было запретно? – Нет… не хотел вредить ни ему, ни себе. – А что если бы на твои чувства ответили? – ХёкДже, я больше всех вас вместе взятых знаю, что такое жизнь. Я был на грани, мог сорваться, я чуть себя не убил. Не подумай. Та авария – случайность, но первое время я думал, что лучше бы умер. А потом появилась ДжиВон. Она просто вбила в меня жизнь. Сначала мне казалось, что она похожа на Мина. Но ДжиВон полная его противоположность. И к ней я ничего не испытывал, не считая благодарности, но расставшись на время, понял, что уже зависим. А вернувшись в Корею, потерял и те чувства, что испытывал к Сонмину. А дальше ты и сам знаешь. – Мину тяжело было… – Знаю… Кюхен еще с минуту посидел в моей машине и вышел, прошептав «Пойду прогуляюсь». Я чувствовал свою вину за то, что заставил парня вспомнить то, что он забыл, то, что его давно перестало беспокоить. Когда силуэт Кю скрылся в темноте переулка, неосвещаемого фонарями, я тронул машину с места и направился домой, где и на этот раз меня никто не ждал. Как я думал. – Я сегодня ночую у тебя! – без банального «Привет», с хмурой мордой и на повышенных тонах. Меня определенно ждала история еще одной ссоры. Хичоль выхватил у меня из рук ключи от квартиры и, вообще никак не отреагировав на мое остолбенение, на подкашивающихся ногах прошлепал в дом. Когда я сам, наконец, дошел до своей обители, там уже была разбросана одежда Хинима, а сам он завалился на мою кровать, уткнувшись носом в подушку – хоть запаха перегара не буду слышать, лишь бы только сам не задохнулся. Я же устроился в гостиной, подложив Тэа вместо подушки под голову. Прикрыл глаза и в ту же секунду провалился в сон. – Мы расстались, – разбудив меня посреди ночи тыканьем локтя в бок, пробормотал Хиним. Он сидел на полу, облокотившись спиной на диван и вытянув ноги под журнальный столик. – До утра подождать не мог? – На этот раз навсегда. Наверно, навсегда… – игнорируя мое еще не полностью проснувшееся недовольство. – Иди и скажи, что погорячился в очередной раз, в чем проблемы? – Всегда инициатором расставания был я, а вчера он сказал, что не любит, что разлюбил или, может, вообще никогда не любил. – Вы устали друг от друга. Придет время – снова сойдетесь. – Нет… это конец. Я теперь и сам не знаю, люблю его или нет. Хичоль и Ханкен. Неужели их отношениям подошел конец? Вот так просто? Буквально несколько дней назад они святились счастьем. Да, можно было часто услышать их ссоры, но они тут же мирились, причем так же шумно. Вот живем мы, зная, что жизнь всего одна, что незачем бездарно тратить ее, незачем раскидываться чувствами. Но иногда задаешься вопросом, почему любящие люди расстаются, почему перестают любить, почему чувства так изменчивы, непостоянны. А иногда думаешь, любовь ли является тем самым ценным, на чем строится жизнь. Вряд ли. Она как самое красивое украшение, не больше. Поэтому я и предпочел бы никогда не любить. Родные, близкие, друзья… Но не одного единственного человека, ради которого меняешься сам и меняешь других, лишь бы ему нравилось, лишь бы он был рядом. Но я люблю. Да, мне больно. В груди все сжимается, когда он в очередной раз исчезает, пропадает, оставив лишь какую-то невидимую связь со мной, которую я чувствую каждой клеточкой своего тела. Гораздо больнее, когда он вдруг появляется с извиняющимся видом, от которого даже глаза режет, в глотке пересыхает. Хочется кричать, обвинять в своей боли, в молчании, во лжи, возможно даже в измене. Но я молчу. Натягиваю улыбку, неправдоподобность которой сама за себя кричит, и Донхэ это видит, но ничего не делает. Когда я вновь вспоминаю его объятия, его прикосновения, его нежность, просто таю, и все, что меня беспокоило, само исчезает, не оставляя осадка. Просто все проходит, заживает, а затем снова вскрывается с его новым исчезновением. Поэтому, когда через день после разговора с Хичолем возвращается Донхэ, я сдерживаю себя, стоя у окна и смотря на улицу, где только что подъехала знакомая машина, и из нее вышел до боли родной мне человек. Дверной замок щелкнул, закрывшись, а сердце подскочило в груди. То ли от радости, то ли в желании избежать болезненной судороги. Парень тихими уверенными шагами подошел ко мне. Со словами «Прости…» обнял, прижал к себе, носом уткнулся мне в затылок. И сквозь противный чужой запах я нашел его, родной и любимый, теплый и согревающий душу. В этот момент я понял, что люблю несмотря ни на что. И давно полюбил. Наверно, еще тогда, когда он впервые ухватился за мою руку, потащил за собой от стаи орущих амбалов. Но есть такая штука, которая зовется сомнением. Оно растет до подозрения. Подозрение открывает глаза и на правду, и на ложь, что до какого-то момента прячутся в самом ближнем окружении. Знаю, догадываюсь об изменах, подтверждение которым в этом запахе… женском запахе, ядовитым газом выжигающем мои легкие. Я знал об этом и в прошлый раз, и в позапрошлый, но не уставал принимать Донхэ обратно. Потому что люблю. И знаю, что и он любит. Люблю его. Люблю до безумия. Люблю так, что готов на четвереньках с тапочками в зубах встречать его с работы, готов простить ему все измены и готов прощать ему их в будущем. Люблю так, что хочу исполнить каждое его желание, незамедлительно воплотить в жизнь каждое его «хочу». Люблю, потому что он всегда возвращается ко мне. Вот так вот обнимает со спины и через отражение в стекле окна смотрит мне в глаза. И я снова принимаю его, отбрасывая свою гордость куда подальше. Я люблю его, потому что его душа принадлежит мне. Только мое имя он с такой нежностью и любовью произносит во сне. И я снова забываю о его похождениях, делая на своем сердце новый надрез. Я люблю его, потому что и его тело целиком принадлежит мне. Только мне он отдается без остатка, только мне позволяет войти туда, куда дорога закрыта остальным. И я снова прощаю его, возвращаю свою душу в его цепкие лапы. И пусть моя любовь идет в разрез с гордостью. Пусть ангелок с одного плеча, споря, перекрикивается с дьяволенком, сидящим на другом плече. Причем ангел становится сторонником моей жалкой гордости, а рогатый демон выбирает любовь. Пусть все будет именно так. Я люблю его и буду любить, несмотря ни на что. Но в этот раз я сам себе причиню страдания. Я и сейчас прощу его, потому что люблю, потому что он часть меня, потому что он отвечает мне взаимностью. Но… Месть – вкусное слово.

«Мне нужно с тобой увидеться. Мне не нужна больница отца. Это твое наследство».

– Не думала, что ты придешь. – Ты когда приехала? – Дня два назад. БёнИ остановилась в гостинице. Она так же как и я не хотела возвращаться в тот дом, где мы выросли. Неуютно себя чувствовал там каждый, кто приходил, кто жил. Хотя там и не было жизни. Казалось, что там могли жить призраки, духи умерших охотников, моих предков. Там лишь ночами пребывали родители, днем пропадая где угодно, лишь бы за пределами ворот дома, который полностью держался в руках прислуги и охраны. – Зачем приехала? – Отец просил. Я ненадолго, так что не бесись так, – а ведь я, как мог, держал себя в руках. Или БёнИ тот человек, перед которым я не боюсь показать себя настоящего, не боюсь нагрубить ей своей прямотой. А может я этого и хочу. – Будешь что-нибудь? – девушка поднялась со своего места и подошла к минибару в углу комнаты. – Сок. Я вышел на балкон подышать свежим воздухом ночного города, собраться с мыслями. Что я собирался сделать, зачем? Я знал, что это неправильно. Я не хотел этого. Но меня уже было не переубедить. Я настроился и готов морально и физически. Знаю, что потом будет больно… и мне, и ему… – Бён-а, – я усмехнулся, выпив из стакана большую часть сока, – прям как в фильмах, да? – Ты о чем? – искреннее удивление – хорошая актриса. – Что это? – подняв стакан перед собой, я указал на его содержимое пальцем. – Виагра? Йохимбин? Емазекс? А может Датура? Какой из афродизиаков? – Откуда ты… – в глазах девушки появился испуг и немного разочарования… в себе – ее пакость так быстро раскрыли. – А ведь я сам к тебе за этим же пришел. – Что ты имеешь в виду? – «Проведи со мной одну ночь», – процитировал я слова, однажды сказанные БёнИ, – не помнишь такого? – Вы с Донхэ расстались? – какой поспешный вывод. – Нет. Мы любим друг друга, с чего нам расставаться? – Тогда почему? – Тебе не кажется, что слишком поздно меня спрашивать после того, как ты подсыпала мне не понять что в сок? – придерживаясь за перила, я подошел к БёнИ и немного наклонился к ней, так, что наши глаза встретились на одном уровне в нескольких сантиметрах друг от друга. – А знаешь, спасибо тебе, вдруг я бы не решился. – Хёк, я… – Иди в душ, я скоро до кондиции дойду. Прости, но мне сейчас неважно с кем и как. Громкая пощечина, обжигающая кожу, и тихие всхлипывания, совершенно не задевающие мою душу. Девушка выбежала с балкона, а затем послышался гулкий хлопок двери и шум воды. Послушалась девочка. Снова усмехнувшись – это все, на что я был способен, – я прошел в спальню и упал на кровать, уставившись невидящими глазами в потолок. Где-то внутри самостоятельно зародившееся возбуждение коликами проходилось по всему телу, неприятно концентрируясь в кончиках пальцев в предвкушении дальнейших действий. Мне становилось жарко, я чувствовал, какой горячий воздух был вокруг меня. Голова немного кружилась, во рту пересыхало. Маленькая доза этого туманящего вещества выводила меня из нормального состояния, убивала во мне здравый смысл, оставляя лишь жажду и похоть. Жалкая месть, подкрепленная чужим, не моим собственным, но напрямую действующим на меня, возбуждением. Хочется быть рядом с ним, чтобы он помог, чтобы это был он, а не БёнИ. Хочется забыть о своем решении, бежать домой, обнять любимого, прошептать «Прости, что даже подумал об этом». Но нет! Первый шаг уже сделан, игра началась. Пока в ванной плескалась вода, я медленно раздевался. Копошился в пряжке ремня, перебирал пуговицы на рубашке. Ласкал себя, пробегаясь пальчиками по коже. Становилось все жарче, но постепенно приходило понимание того, что я могу контролировать себя, свое возбуждение. Что я не становлюсь заложником дурмана. Что те ощущения, которые испытывает мое тело, лишь моя собственная игра, правила в ней – мои, ведущий ее – я. БёнИ вышла из душа, а у меня в нутрии все снова перевернулось. Не от увиденного обнаженного тела, влажных волос, светлой кожи с переливающимися в тусклом свету настольной лампы бриллиантиками воды, а от того, что я собирался сделать. Но так нужно, я так решил. Приподнявшись на локте, я протянул девушке руку, приглашая к себе, а после чувствуя прохладу и нежность чужой руки в моей. – Все равно «неважно-с-кем»? – с легким румянцем на щеках, покрасневшими от слез глазами и выжидающим взглядом. – Прости? – не извиняюсь, а предполагаю, извинения ли нужны. А дальше все по шаблону. Жаркие, пошлые поцелуи, но от которых выворачивало наизнанку и душу и тело. Требовательные и властные прикосновения, неприятными коликами проходящиеся по коже. Секс, приносящий лишь боль сердцу. Громкие стоны двух голосов, только вот за моим стоном прячется мычание ненависти, отвращения. Понимаешь, что вредишь только себе, своим чувствам, сам себе делаешь больно. Но продолжаешь, пока действие афродизика не закончится. До последнего ломаешь себя на корню. А после вылезаешь из-под одеяла, осторожно, чтобы не разбудить ее, не потревожить, идешь в душ и стоишь под потоком воды, смывая с себя каждое чужое прикосновение, принадлежащее не ему. На запотевшем от горячего пара зеркале пишешь его имя. Недолго смотришь и стираешь, заглядывая в глаза незнакомца, стоящего перед тобой. Кто это? Как он до такого докатился? Размахиваешься и со всей силы бьешь кулаком по зеркалу, оставляя на нем паутину с красной серединой. Вновь усмехаешься. – И, правда, как в фильме, – и сейчас даже не больно, так же как и актерам, играющим в фильмах, мыльных операх роли страдальцев. Не больно ни телу, ни душе. Пусто. Абсолютно ничего нет. Полая оболочка. Маска. Как угодно, но не любящий человек. – Я так тебе противна, что ты часами в ванной сидишь? – не спит, все же разбудил, а хотел тихо уйди. – Бён-а, – я улыбнулся, искренне улыбнулся, не верится, что не больно, совсем не больно. Регенерация чувств прошла успешно. – Что с твоей рукой? – девушка с испугом в глазах соскочила с кровати и подбежала ко мне. А я лишь одернул руку, ничего не сказав, и прижал БёнИ к себе. – На этом мы прощаемся, – тихим шепотом около самого уха. – Будь счастлива, и я тоже постараюсь. Выхожу из ее номера, гостиницы, думаю, что покидаю ее жизнь навсегда. Иду своей дорогой, где не хочу больше видеть ее. На улице уже светает, с каждой минутой солнце все выше поднимается из-за горизонта, небо становится синее, улица оживает, заполняясь шумом людей и машин. Но я снова чувствую себя одиноким. Будто я один такой со сломанным сердцем, будто его никто не сможет починить. Но так ли это? Я сам смогу. Я сильный, справлюсь. Отыскав в кармане телефон, я включил его. Тут же посыпались сообщения, накопившиеся за пару дней моего отсутствия. Тогда, в день возвращения Донхэ, БёнИ просила о встрече, и я согласился. Тут же выбежал из дома, не сказав и слова, но до девушки дошел на следующий день. Гуляя по городу, переваривал свои желания и желания своего сердца. Телефон несколько минут не переставал сигналить. Десятки пропущенных. Банальные тексты «Ты где?», «Ответь!», «Перезвони!». И все с одного номера. Склонив голову, почувствовав свою вину, такую же вину, с которой он каждый раз возвращается ко мне, я направился домой. Шел не торопясь, разглядывая каждую плитку тротуара под ногами, глубоко дыша, успокаивая себя, возвращая душу в свою оболочку. – Почему ты ушел тогда, ничего не сказав? И телефон выключил… – Донхэ остановил меня, когда я проходил мимо гостиной, не желая на данный момент ни о чем говорить. В его глазах вмиг появился гнев, губы искривились в жалком подобии улыбки, оголяя клыки. А кулак точно прилег к моей челюсти. – И это все? – сказать честно я ожидал более сильного удара, хотя… Я вообще не ожидал такой его реакции. Я ни разу не позволял себе распускать руки, как бы обидно мне не было, а он… – Почему именно она? – я сам до сих пор чувствовал на себе запах БёнИ, что уж говорить о Донхэ, он понял сразу. – Хотел проверить, не осталось ли чего к ней. – И как? – Не распробовал, – еще один удар с большей силой. Я отлетел от парня на другой конец комнаты, ударившись спиной о стену. Было больно, немного, но больно, но я продолжал улыбаться. Улыбаться и губами и глазами. Потому что и в душе так было, радостно. Моя месть удалась. Ему тоже больно. Он тоже знает, каково это, когда тебе изменяют. Каково сомневаться в любимом человеке. – Зачем, Хёк? Почему? А вместо ответа поцелуй. С привкусом крови. Просто сейчас не нужно слов, если это не «Я люблю тебя». А я не готов, не сейчас, чуть позже, когда все закончится. С рыком отстранив меня, Донхэ отошел в сторону, растрепав волосы на голове. Ударил ни в чем не повинное кресло ногой, сбросив все книги с полок на стене, а затем и кружка удостоилась той же участи, разбившись о пол. Вернулся ко мне, приподняв с пола за воротник рубашки. – Зачем? – снова рычит, а, увидев мою улыбку, бьет еще раз. – Скажи хоть что-нибудь, оправдай себя! – уже кричит, а я улыбаюсь. Возможно, я сошел с ума, или еще сойду, но игру доведу до конца. А ее прямые участники – чувства Донхэ – будут растоптаны, так же как и мои с каждым его возвращением. Хэ выпустил ткань рубашки из рук, и я опять распластался на полу, ударившись копчиком. Парень подошел к окну, уперся руками в подоконник и склонил голову на грудь. Он был зол. Каждая мышца, жилка шевелилась на его оголенных руках. Тело было напряжено, руки до хруста пластика сжимали подоконник. А я все так же улыбался. – Прости меня, – я поднялся с пола и стал медленно подходить к Донхэ, расстегивая одну пуговицу на рубашке за другой. Он повернулся ко мне лицом и сверкнул ненавидящим взглядом. Да, я тоже не люблю его «Прости». Ничего незначащее слово, с каждым его повтором делающее все больнее. Прям как и нужно было сейчас. – Что ты от меня сейчас хочешь? – я выжидающе заглянул парню в глаза, не расправляя улыбки на лице. – Сделаю все, что угодно, – еще один шаг к нему. – Скажи, Донхэ, – на пол полетела моя рубашка, за ней пряжка ремня громко ударилась о твердую поверхность. – Ммм? Не молчи, – считанные сантиметры между нами, а мои пальчики уже бегают по его животу под домашней майкой. Но в ответ тишина. Но и не сопротивляется. Ему не под силу. Позволяет раздеть себя, запрокидывает голову назад, когда моя рука накрывает его напрягающуюся плоть поверх тонкой ткани боксеров. Позволяет целовать себя, допускает до своих эрогенных зон. Возбуждение, настоящее возбуждение, не синтетическое, вызванное какими-то веществами, накрывало одной волной за другой, причем, вместе с головой. И на секунды я начал забывать, зачем вообще это делал, в чем причина моей ненависти к этому человеку, почему я его люблю. – Помнишь нашу первую ночь? – удивленный взгляд и неуверенный кивок. – Я хочу повторить. – Нет. – Почему? Ты же тоже хочешь этого. – Я не могу, Хёк, – в голосе забота, ни капли гнева, как пару минут назад. – Я справлюсь, не волнуйся, – в доказательство своим словам я поднял Хэ на руки и с легкостью в движениях кинул его на диван, моментально нависая над ним. – Я смогу остановить тебя. – Вдруг тебе будет больно, – детский лепет. – А тебе не больно? – я ткнул ему пальцем в грудь в районе сердца. – Здесь не больно? – он повернул голову в бок, мучительно прикрыв глаза. – Твою ж… Донхэ, сделай уже это! Мне не составило труда перевернуть его на себя, расположив между ног. В его темных глазах уже не было видно былого испуга, пелена возбуждения застила все изнутри. За парой секунд зрительного контакта последовало прикосновение любимых губ страстным поцелуем. Именно таким, какой мне нужен. Властный, требовательный, испепеляющий. Уверенности в каждом движении его рук стало больше. Он с немалой силой сжимал мои ягодицы, наверняка, оставляя на них следы. Сегодня я не хотел властвовать, сегодня я хотел, чтобы мной руководили, чтобы меня подчинили. Хотел вновь почувствовать весь жар Донхэ. Увидеть зверя, который прячется за маской милого парня. Хотелось более горячих ощущений. И я их получал. В буквальном смысле. Острые коготки то и дело царапали кожу. Не менее острые зубки вгрызались в шею, горячий язычок тут же зализывал ранки. Было немного больно, но мне нравилось. Нравилось, что прикосновения Донхэ обжигали, а поцелуи доводили до грани. Нравилось ловить на себе его томные взгляды, тонуть в глубине его глаз. Нравилось осознавать, что это именно я довел ее до такого состояния, понимать, что нужен ему, пусть даже если только сейчас, пусть только для удовлетворения своих животных инстинктов. Просто нужен. – Ты уверен? – голос будто бы совсем не его, с легкой хрипотцой и такой далекий, словно передо мной чужой человек. – Да, – незамедлительный ответ. В ту ночь я, наконец, получил, чего хотел вот уже на протяжении нескольких лет. Ведь иногда бывает так, что желаешь одно, но, удовлетворяясь другим, на какое-то время забываешь свое истинное желание. Так у меня и было. В течение пяти лет я имел бесчисленное количество связей. Неважно с кем, где. Главное, чтобы первый раз был последним, и не подпускать к себе кого-либо близко. Не отдаваться в чужие руки, чтобы ощущения, оставленные Донхэ, навсегда сохранились в памяти тела. И все об этом знали, каждый давал то, что хотел я. Мои желания были открыты, доступ к моему телу закрыт, частично. С самим же Хэ было иначе. Он подпускам меня к себе слишком близко, открывался передо мной телом, но душой был закрыт. Стонал, извивался подо мной, но никогда не говорил о своих желаниях. Он никогда не стремился занимать лидирующую позицию в сексе, а я хотел этого, хотел его решимости, его жара, его власти надо мной. И в ту ночь я получил это. Донхэ не сводил с меня своего озверевшего взгляда, когда терпеливо подготавливал под себя, сидя у меня между ног, максимально широко разведенных в стороны. Он прожигал во мне дыры, гуляя глазами по моему телу, свободной рукой поглаживая внутреннюю сторону бедер. А я сходил с ума, слыша его срывистое дыхание, кожей ощущая его взгляд, чувствуя каждое незначительное движение его пальцев внутри меня. Последний раз наклонившись ко мне, Донхэ поцеловал меня, пошло и развязно, проникая языком в мой рот, исследуя его полость. А мне снесло крышу, окончательно и безвозвратно, вырвав все крепления, парусником унеся ее по ветру в неизвестном направлении. Я дернулся, оттолкнув Хэ от себя, и перевернулся на живот, поднимаясь на колени и расставляя ноги. Через плечо посмотрев в немного удивленные глаза Донхэ, я одобряюще кивнул, почти сразу почувствовав вторжение в свое тело и острые коготки на талии. Если жар в печи нестерпим, то я горел в аду, а сжигающим меня дьяволом был Донхэ. Он огнем проходился руками по моей коже, оставляя на ней невидимые, но ощутимые ожоги. От его голоса и тихого, надломленного рычания у меня в мозгу зарождалась шаровая молния, раскидывая электрические заряды в каждую клеточку тела. Медленно двигаясь во мне, уверенно вбиваясь до основания, Донхэ вырывал из моей глотки стоны, ловил их в требовательных поцелуях, приподнимая меня и разворачивая голову к себе. Спускался влажной дорожкой по шее, прикусывая кожу на плече. Позволял капельке крови скатиться по спине, сопровождая ее легким прикосновением пальцев и ловя ее у поясницы языком. Увидев глаза Донхэ, когда он перевернул меня на спину и навис надо сверху, я захлебнулся, наконец, переполнившими меня эмоциями. Тяжкая борьба между зверем внутри и человеком снаружи. Животный инстинкт и обычная человеческая похоть переплетались с нежностью и теплотой любви. Правдивый, искренний взгляд. И новый толчок, заставивший меня выгнуться дугой от ощущений и блаженно прикрыть глаза, прошептав что-то пошлое на ухо Донхэ, притянув его к себе. Ту ночь мы творили сами. Своим жаром, своим запахом, своими стонами – своими телами. Все было так, как хотел я. Все было так, как хотели мы. Как нам диктовали наши тела и чувства. Той ночью я отчаянно пытался запомнить каждый момент. Вкладывая в свои действия, взгляды, прикосновения, все свои чувства и желания. Смакуя каждой секундой, проведенной вместе под одним наркотиком, название которому любовь. Та ночь была долгой и страстной. Бурно изливались, громко выкрикивая имена друг друга. Засыпали в любимых объятиях, слыша мерное дыхание, чувствуя теплый запах любимого человека. Каждой клеточкой, каждым волоском и кончиком пальцев, душой ощущая пик своего счастья. Той ночью я впервые вслух произнес три слова с его именем на конце, полностью отдающие меня и мою душу в лапы Донхэ. Но они не были услышаны. Они просто на секунду разрезали тишину, разбавленную тихим сопением и биением двух сердец, которым больше не биться в унисон. Хэ спал. И я уверен, если бы он слышал меня, то попытался бы остановить, хотя это было бы бесполезно. Та ночь была последней. Мы часто говорим: «как карта ляжет». Но каждый раз забываем, что сами ее и кладем. Тем утром я раскрыл свои карты, и в них ничего не оказалось. Во мне ничего не было. Я устал бороться с собой, устал ждать, устал следовать обещанию. С последним мимолетным касанием губ любимого человека и словами «Я сдаюсь. Освободи квартиру к моему возвращению» на неуклюже вырванном из блокнота листке я уехал из города, чувствуя, как с каждым километром связь между нами рвется, а уже оборванные концы каната хлещут по сердцу, окончательно выбивая из него веру в любовь.

«Две самые ужасные фразы в мире – это "Нам надо поговорить" и "Давай останемся друзьями". Самое интересное, что после них не получается ни разговора, ни дружбы». (с)