Вой в ночи

«Рано или поздно, наступает момент, когда ваши пути расходятся, Каждый выбирает свою дорогу... думая, что рано или поздно они вновь сойдутся... Со временем они становятся всё дальше... Сначала ты считаешь это нормальным, ведь вы созданы друг для друга, Ведь рано или поздно она вернётся! Однако этого не происходит… Вместо этого наступает зима… И вдруг ты понимаешь, что всё кончено... раз и навсегда... Назад дороги нет! И ты чувствуешь это... Ты пытаешься вспомнить, в какой момент всё началось, И понимаешь, что началось всё раньше, чем ты думал… Гораздо раньше… И в тот самый момент ты понимаешь, что всё в жизни бывает лишь однажды... И как бы ты не старался, тебе никогда не пережить те же чувства снова! Тебе больше никогда не подняться на три метра над уровнем неба...» (с)

– Давно тебя не видел. Прибираешься? – Отец, – я оторвался от скидывания своих вещей в сумку и посмотрел на мужчину, без стука вошедшего в мой кабинет, мой бывший кабинет… – Я ухожу из больницы. Навсегда. – Что? – Я не буду повторять дважды. – Смерть друга тебя так подкосила? Какой ты тогда врач, если сдаешься после такого? – Я никогда не хотел быть врачом, я лишь гнался за идеалом, который выдумал себе сам! Лживый авторитет… что может быть лучше, а? – по погрустневшему и немного растерявшемуся взгляду отца было видно, что он понял, кого я имел в виду под этим самым авторитетом. – Давай поговорим? – Не хочу, отец. – Рано или поздно, но придется. – Знаю… Я скоро приду к тебе. И ты мне расскажешь все, что меня интересует, – впопыхах неаккуратно застегнув сумку, я вышел из кабинета, оставив на столе конверт с заявлением об увольнении. Это была наша вторая встреча с отцом с того дня, когда я узнал о нашем родстве. А прошел уже не один месяц. Я давно остыл. Но каждый день повторял вопросы, на которые хотел бы получить ответы. Сказать честно, не считая того, что отец всю жизнь меня обманывал, он был и остается хорошим человеком, благодаря которому я есть тот, кто я есть. И меняться я не собираюсь. Да, я жду изменений вокруг, хочу знать правду, всю, от самого зарождения лжи, которой хочу положить конец. Я вышел из больницы и, остановившись около машины, припаркованной у главного входа, повернулся к ней лицом, последний раз смотря на ее стены глазами врача. В следующий раз я появлюсь в ней лишь в качестве пациента, хотя лучше бы и этого не было. – Может, останешься? – Донхэ вылез из машины и забрал у меня сумку. – Нет, – немного неуверенно, но я уже давно решил. – У нас до вечера еще много времени… покатаемся? – Не возражаю, – я, наконец, повернулся к Донхэ и мягко улыбнулся ему. – За Тэа заедим? – Без вопросов. Прокатившись по улицам города, относительно пустым в рабочее время, и забрав из дома собаку, мы направились на набережную, куда часто ездили, чтобы отдохнуть и устроить что-то типа пикника. Там всегда гуляло мало народа, лишь редко встречались влюбленные парочки. И в этом месте можно было уединиться, чувствуя себя, как дома, без лишних глаз с осуждающими взглядами. Тэа безумно любила это место, особенно летом, когда можно было не только поваляться на мягкой зеленой травке, но и поплавать в реке. А нам с Донхэ доставляло удовольствие играть с ней или же просто наблюдать издалека, сидя под кроной большого дерева, защищающего нас от палящих лучей солнца. Это тихое место уже давно стало нашим тайным убежищем, хотя о нем знали многие. Я частенько приходил сюда один, когда Донхэ пропадал на несколько дней. Здесь я четче чувствовал нашу связь на расстоянии, нежели где-либо еще. Эта набережная объединяла нас принадлежащими только нам воспоминаниями, здесь мы могли общаться, не разговаривая, перекидываясь взглядами, касаясь друг друга, слушая тихое размеренное биение двух сердец. – Сколько мы уже вместе? – Фиши расстелил на траве небольшое покрывало, прижав его своим телом. – Если бы ты так долго не ломался как девочка, скоро бы уже год праздновали, – фыркнул я и опустился радом с ним, рыща руками в пакете в поисках еды. – Неправильный ответ! – …? – Мы вместе уже больше шести лет. – Ну да, ну да… Одно только, что говорил мне не искать тебя. Представь, сколько мы времени потеряли!? – Все, что не делается… – Да-да, к лучшему, – я достал большое яблоко и, протерев салфеткой, протянул его Донхэ. – Как ты меня терпишь? – Я обещал дождаться, когда ты сможешь мне доверять, и… И если отступлюсь, предам себя. Донхэ долго смотрел мне в глаза, редко моргая и не отводя теплого взгляда, который окутывал меня его невидимыми объятиями. Я тонул в омуте его глаз, где все было на поверхности, но нельзя было что-либо понять. Поэтому и тонул, пытаясь докопаться до самого дна правды. – Я верю тебе, ХёкДже. Я готов хоть прямо сейчас все рассказать, но… – Ты не готов еще… И я тоже. – Прости… – Не извиняйся. Знаешь, мне иногда кажется, что я вот-вот сорвусь и сделаю все, чтобы ты мне рассказал. Но я нахожу в себе силы сдерживаться, ждать, просто верить, хотя сам понимаешь, ты явно не чист. – Я боюсь начать бояться за тебя. Ты этого не видишь, но весь мир всполошился. Если с тобой что-то случится, я добровольно откажусь от жизни. – А вот и твой неправильный ответ, – понятно, что ничего не понятно. Я не совсем понял Донхэ. Он не понял меня. Мысли начали путаться, чего я крайне не любил, но и сделать что-либо с этим не мог. Поэтому-то мы оба и знаем, что сейчас еще не время, чтобы все понимать. – Совсем немного, Хёк… – Пойдем поплаваем? – я перебил парня, желая закончить этот разговор. Он удивленно уставился на меня, на что я лишь подмигнул и поднялся со своего места, протягивая ему руку. Кто бы подумал, что он дернет меня обратно. Но так оно и было. Я упал на него, к счастью, успев расставить вытянутые руки по обе стороны от его головы. Приподнимаясь на одном локте, Донхэ игриво улыбнулся, и я готов был все продать дьяволу за эту улыбку. Притянув меня за ворот футболки к себе, он провел по моим губам своим горячим язычком, увлажняя их, а затем вовлек меня в медленный глубокий поцелуй. Я чуть ли не мурлыкал от нежности, которую он мне дарил, от приятных ощущений, постепенно сковывающих мое тело. Сердце, всегда бьющееся быстрее для него, гулко ударялось о грудную клетку, эхом отдаваясь в каждой клеточке организма. – Тэа, детка, – разорвав сладостный поцелуй, мы начали смеяться в один голос. Собаке тоже захотелось ласки, и она полезла к нам лизаться, наступив при этом на Донхэ. – У тебя телефон уже в который раз протрындчал. – Посмотри, кто там, – бросил я и, поднявшись с Фиши, побежал играть с Тэа. – Это Сора. – Что написала? – Я кинул Тэа небольшой мяч, который она естественно поймала и принесла мне. – В кино приглашает… – Пошли с нами? – Вы с ней так сблизились… – Ревнуешь? – я усмехнулся. – Скоро начну… – на полном серьезе и с некой озлобленностью в глазах. – Ты же знаешь, что она мне как сестра. – Вы очень похожи, иногда кажется, что вы на самом деле родные. – Я бы хотел быть ее младшим братом… который умер. – А ты с матерью Соры по этому поводу не говорил? – А что мне ей сказать было? Для нее это, пожалуй, самая больная тема. – Поверь, она сильнее, чем кажется с виду. – Опять тайна? – Только догадки, – Донхэ поднялся со своего места и, забрав меня у Тэа, усадил рядом с собой, улегшись мне на ноги. – Хватит мельтешить. – Только не спи! – Я просто полежу… – Ты всегда так говоришь, а в итоге я начинаю чувствовать себя дураком, разговаривая сам с собой. – Ты и так дурак, – громко причмокнув, Донхэ уютнее устроил свою голову у меня на коленях. – Эй! – моему возмущению не было конца и края, что есть неправда. Мне доставляло огромное удовольствие вот так вот разговаривать с Хэ о ни о чем. Фиши слегка приподнялся и поцеловал меня в живот. И хотя я и не почувствовал прикосновения его губ к своей коже из-за футболки, меня передернуло от подкатывающего возбуждения. Блаженно прикрыв глаза, я слышал, как Донхэ переворачивается на бок и подсовывает свои руки мне под колено. Он часто так делал, и я даже не знаю почему, явно ведь он не мерз, учитывая всегда более высокую температуру его тела и летный жар палящего солнца. – Тебе пора снова краситься, – зарывшись пальцами в его волосы, я медленно перебирал на удивление шелковистые прядки. Донхэ периодически красился, а в естественном цвете я видел его лишь однажды, в нашу первую встречу. Тогда его волосы переливались серебром седины в тусклом свете ночного города. Он был похож на девушку. Хрупкую, милую, нежную и очень красивую. Но таким он казался лишь внешне. Неизвестная мне сила плескалась у него в глазах, немного надломленная, но она была. Что-то невнятно промямлив мне в ответ, Фиши продолжил сладко урчать, как котенок, которого напоили теплым молоком и уложили спать рядом с собой. Только этот котенок был больше. Уже начало смеркаться, когда мы, наконец, покинули набережную и поехали в клуб Хичоля, по пути забросив Тэа домой. Сегодня не было праздничного дня, сегодня не было поминального дня, сегодняшняя ночь целиком и полностью принадлежала Рёуку. Хиним добился своего, и клуб был полон людей, которые когда-либо знали Вуки. И все они веселились, вспоминая, как парень любил отжигать на танцполе, развлекать публику своей диджеевской игрой, погружать ее в раздумья своими задушевными песнями. Рёук был не так прост, как казалось. Он единственный мог подстроиться под каждого человека в толпе отдыхающих посетителей клуба. У него никто и никогда не скучал. Поэтому-то Хичоль так спокойно оставил клуб на него. – Хорош летать в дебрях своей памяти, – я не знал, кто только что сказал, к кому он обращался, но вся наша компания разом ожила. С каждой минутой становилось все веселее. Ребята вспоминали курьезные случаи, главным участником которых был наш маленький Рёук. И все смеялись. Даже с лица вечно серьезного Кюхена не сползала улыбка. Но и в глазах каждого из нас все же затаилось горе. Слишком рано потухшая звездочка, забравшая наш покой, оставившая лишь горечь смерти в душе. И все было хорошо, пока я не заметил, что от Донхэ начала исходить будто какая-то темная угнетающая аура. Казалось, что он был готов сорваться с места и крушить все вокруг. Каждая черточка его лица была напряжена. Нахмуренный, глаза злые, губа закусана. Поймав мой взгляд, Донхэ начал стараться делать вид, что у него все хорошо, но меня уже было не провести. – Ребят, мы домой. Хэ неважно себя чувствует, сегодня весь день на солнце гуляли. – Валите, а у нас еще вся ночь впереди, – в голосе Хичоля слышалась обида. – Поласковей, милый, – поднявшись со своего места, я подошел к Хиниму и слегка похлопал его по щеке. Хани, сидящий рядом, сверкнул на меня взглядом и притянул Хи к себе, на что тот замурлыкал в его объятиях. – Спасибо, – уже в такси проговорил Донхэ, еле выдавливая из себя буквы. А я промолчал. Мне нечего было сказать. Потому что что бы я не спросил, мне бы не ответили. Всеми клеточками я ощущал, как напряжение между нами росло. Донхэ всячески пытался спрятать все свои чувства от меня. А я не мог пробиться сквозь его невидимую броню. Я не видел в его глазах того Донхэ, которого знал, который всегда был рядом, от которого исходило такое соблазнительное тепло, что ему просто повинуешься, становишься зависимым от него, но при этом сохраняешь себя. – Остановите машину, – я непонимающе посмотрел на Донхэ. Тот уже схватился за ручку на дверце, готовясь открыть ее. – Вы не слышали? – грубо, слишком грубо для всегда милого и спокойного Фиши. – Здесь нельзя оста… – Да мне плевать! – Донхэ сорвался на крик, а я не мог и слова вымолвить. Его лицо вновь передернуло от гнева, а в глазах появилось столько боли, что я не представлял, как он вообще терпит. Машина не успела остановиться, как Донхэ выскочил из нее и, бросив мне неуверенное «Прости…», унесся в неизвестном направлении. Мне же оставалось отходить от шока. – С ним все в порядке? – в зеркале заднего вида я увидел не менее шокированный взгляд водителя. – Надеюсь, что все будет хорошо… – глубоко вздохнув, проглотив комок шока в горле, я отдал таксисту деньги и вылез из машины. Уже не помню, как я добрался до дома, не помню, о чем тогда думал, что происходило в душе, было ли мне больно или обидно. Как только голова коснулась подушки, я уснул в заполненной светом полной луны комнате. Прошло пара дней, и все это время я сидел дома, лишь иногда выходя на улицу, чтобы выгулять Тэа. Я чувствовал, как во мне что-то ломается. Привязанность ломается, любовь ломается, я сам ломаюсь. Что-то после исчезает, не выдержав напора, что-то укрепляется, преодолев препятствия. Но на душе от этого не легче. Каждая поломка, неважно с каким она результатом, тяжелым грузом тянет сердце в бездну, откуда не так просто выбраться.

«Отец, я через час к тебе приеду».

Отправив сообщение, я собрался и поехал в дом, где вырос, но который так и не стал мне родным или родительским, где я не был ребенком, лишь подкидыш, чужой, хоть и родной. – Уши стен этого дома не предназначены для разговоров на ту тему, которую ты хочешь обсудить. – Тебе все равно придется. – Я подготовил кое-что для тебя, – отец вытащил из ящика своего стола папку с бумагами и протянул ее мне. – Где-нибудь в другом месте почитай. Будут вопросы, обращайся. Я не собираюсь скрывать от тебя что-либо. – Отец, – толика благодарности, но она отчетливо была слышна в моем голосе. – Иди, сын. И подумай еще раз о больнице. – Я туда не вернусь. Прости. Я шел по длинным коридорам к выходу из дома, а в голове эхом отдавалось отцовское «сын». Сегодня я увидел настоящего отца, не мужчину, вырастившего меня, а отца – мою кровь и плоть. Взгляд его добрых глаз впервые был без труда мне понятен, его теплая улыбка вырисовывалась в мыслях о нем. Он остался все тем же авторитетом для меня, из-за чего я почувствовал себя последней скотиной, посмевшей грубить ему. «Наша семья потомки одного из древнейших рода».

«Посвящают не всех, только особенных, избранных».

…

«Охотники – так зовут каждое третье поколение подобных нашей семей».

«Твой друг Джоу Ми один из них. Он, наверняка, знает больше моего».

«На кого велась и ведется охота я так и не выяснил, но эти существа живут среди нас, и они опасны».

«Мой дядя, брат отца, умер, когда я еще был подростком».

«Хоронили его в закрытом гробу».

«Однажды я подслушал разговор отца с дедом… Здорового мужчину разорвал зверь… Все, что мне было известно». …

«Я не хотел такой же участи для тебя или твоего будущего ребенка, поэтому молчал, что ты мой сын».

«БёнИ… эта девочка и ее мать не сделают ничего плохого, они будут молчать. Возможно, боятся потерять наследство, статус… Они можно сказать на нашей стороне». …

«Простые люди не должны что-либо знать об охотниках и тех других, иначе охота открывается и на них. Будь осторожен».

«Живи свободно и знай, что я никогда не откажу тебе в помощи».

«Но также я никогда официально не признаю тебя своим ребенком. Также как и БёнИ всегда будет моей родной дочерью».

…

«Твоя настоящая мать недавно вернулась в Корею».

«Она от тебя не отказывалась. Ей сказали, что ты родился мертвым, но она не поверила».

«Я уже слишком старый, чтобы говорить о таких вещах, но я любил ее и люблю до сих пор».

«Через пару дней я устрою вам встречу. Думаю, ты будешь рад». Письмо в десяток страниц о детстве отца, о тех моментах моей жизни, которых я не знал или же просто никогда не задумывался, немного о моей матери, хотя все, что знал отец, и более чем двадцатилетней давности. И информация, которую смог нарыть отец. Что-то мне уже было известно, что-то было для меня новым. Пазл начал собираться, а моя жизнь меняться. Но было еще слишком рано, чтобы что-либо говорить. Неизвестность вовсю кричала о своем присутствии.