Вой в ночи

Из рук ты волка угощала. Он привыкал к рукам твоим. Непросто было поначалу Понять друг друга вам двоим. Ты день за днем, за словом слово Вела уроки доброты. Стал находить он смысл особый Во всем, чего касалась ты. Из рук твоих по доброй воле Поймать мог розу на лету – Чтоб захмелеть от вкуса крови В исколотом шипами рту. А ты ему трепала холку И зарывалась в шерсть лицом... Ты знала главное – что волку Вовек не стать домашним псом. Ты привыкала к мукам боли, Что расставание сулит: Ведь волк – он твой, пока на воле. На цепь посадишь – загрустит, Натянет цепь, на зуб проверит, И полоснет по сердцу вой... Переменившись, он изменит: Как будто здесь – но не с тобой. Пусть лучше он в лесу холодном, Один, не жалуясь судьбе, Голодный, верный и свободный Поет и плачет о тебе! (с)

Куда меня тянуло? Где я хотел быть? Как можно дальше от Донхэ. Как можно ближе к нему. Я хотел его видеть, я хотел ощущать его тепло, чувствовать его запах, слышать его голос. Но я больше не мог находиться рядом с ним. Мне было больно. До жути больно. Рана, которую я нанес себе сам своим уходом, вскрывалась каждый раз, когда я вспоминал о нем. А помнил я его всегда. Просыпаясь утром, первое, о чем я думал, что сейчас поверну голову и увижу его, сладко посапывающего на соседней подушке. Но нет. Там вообще не было подушки, кровати… лишь пассажирское сидение. А, просуществовав весь день, я смотрел через лобовое стекло на звезды в ночном небе, свернувшись комочком на своем кресле, а видел его глаза, улыбку. Казалось, что чем рьяней я хотел его забыть, тем сильнее любил. Хотелось вернуться к нему, извиниться за свой не такой уж и необдуманный поступок. Но, появившись перед ним, я бы сломал себя. Мне надоело ощущать себя живой марионеткой, за нити которой кукловод безжалостно дергал мои чувства. Я и, правда, устал. Но думал, если уйду, то станет легче. Ничего подобного! Бросив то, что берег в себе несколько лет, строил и защищал больше года, с момента второй встречи с Донхэ, я сделал себе в разы больнее, чем это было раньше. Я пошел на попятную от своих желаний, от своей любви. Я выбрал гордое одиночество взамен жалкому счастью. Я вновь запер себя в оболочке волка-одиночки. Как бы мастерски я не справлялся с каждым своим чувством, будь то обида, гнев или же простое людское недовольство, но я не мог разлюбить. Заставить себя забыть, убить то светлое чувство, которым я жил, было для меня невозможным. Казалось, если погашу в себе любовь, то и без того тускло тлеющий огонек жизни исчезнет. А я хотел жить. Это было единственное мое желание, против которого не шли ни разум, ни сердце. Я хотел изменить все вокруг себя, я хотел избавиться от большинства того, что было внутри меня. Хотел. Но понимал, что в полной мере это невозможно. Что-то все равно останется на своем месте. Поэтому я и сидел часами в бездействии за столиком у окна в одной из дорожных закусочных. Отправив сообщения Кюхёну, чтобы он ждал меня в Японии, и Сонмину с просьбой позаботиться некоторое время о Тэа, я выкинул телефон прям на ходу машины сотни километров назад еще тем утром, когда оставил все самое лучшее в своей жизни в прошлом. Это был первый шаг к моему будущему без Донхэ, ведь все, что было в этом телефоне, напоминало мне о нем. Телефон был первым его подарком мне. Правда, перед этим Хэ удачно сломал другой. Я умилялся тогда по-детски милому выражение его провинившегося личика. Хотелось потрепать его по румяным щечкам, поцеловать губки-бантики… Черт! Память! Зачем ты продолжаешь подкидывать мне картинки прошлого? Почему не даешь забыть то, что манит меня назад? Я ведь не хочу возвращаться. Я хочу идти вперед. Я хочу преодолеть испытание, выстроенное собственными руками. Хочу сбросить с плеч груз, тянущий меня назад. Как обычно не притронувшись к своему обеду, я поднялся из-за стола и, расплатившись, вышел из небольшого кафе недалеко от автобана. Вот уже больше недели я бесцельно езжу по стране, днем отсиживаясь в грязных забегаловках, ночью заезжая в города посмотреть на огни улиц – также ли они красивы, как в Сеуле. Устав пытаюсь заснуть, что получается не сразу и ненадолго. А просыпаюсь утром, слыша мелодию звонка, которая стоит на Донхэ… только вот телефона не нахожу – мелодия играет во сне. А новый день провожу по-старому. Во мне каждое чувство, каждое желание находило себе противоречие. Я делал одно и вопреки ему совершал другое. Но и против этого другого шло что-то еще в моих действиях. Так я находил себе оправдание, так я считал, что думал в первую очередь о себе, а не о ком-либо, не совершал опрометчивых поступков, не забывал о своих чувствах. Я хотел вернуться домой, и я вернулся. Но я хотел вернуться навсегда, но забежал в квартиру на пару минут, чтобы собрать вещи. Полной грудью вдыхал запах своего жилья, где все еще жил Донхэ. По сути, я пытался запомнить его запах, надышаться им, чувствуя легкое головокружение от любимого аромата. Еще раз взглянув на себя перед очередным побегом, я увидел на зеркале в прихожей записку с его ровным почерком. «Сегодня в семь вечера в кафе Соры тебя будет ждать твоя мама». На тумбе под зеркалом валялось еще несколько смятых бумажек, текст в которых был таким же, только «сегодня» менялось на «завтра», «послезавтра», «через три дня», «через неделю». А на обратной стороне каждого из стикеров совсем мелкими буквами в нижнем углу: «Я дождусь твоего возвращения». На сердце стало одновременно и тепло и холодно. Тепло оттого, что два самых родных человека ждут и будут меня ждать. Холодно – к одному из них я еще не скоро вернусь, а ко второму – никогда. Все тело пробило дрожью, остатки гордости приковали ноги к полу, чтобы не вернуться в прошлое. Сейчас я на грани, и в любом случае я упаду. Но лишь от меня будет зависеть падение. Либо назад, либо вперед – в будущее. Во втором часу дня я вышел из квартиры, взяв с собой лишь деньги и документы и оставив на том же зеркале записку с повторными словами «Освободи квартиру». В восемь вечера вылет самолета в Японию, за час до этого – встреча с мамой. Машину я оставил под окнами дома, а сам пешком прошелся через парк, где мы часто гуляли втроем. Я, Донхэ и Тэа. Моя голубоглазая девочка. Надеюсь, она не забудет меня. Далее по людной улице мимо зоомагазина, где узнавшая меня, постоянного посетителя, девушка-продавщица, мило улыбнувшись, помогла выбрать новый ошейник для собаки цвета синего сапфира с кулоном в виде рыбки и гравировкой «Люблю». И неважно, что эту надпись можно понять неоднозначно. Затем такси увезло меня на кладбище, где сравнительно свежая могилка уже заросла травой, а на каменной плите с фотографией и именем еще совсем молодого парня лежали его любимые цветы и пачка сигарет со вкусом шоколада. – Прости, друг, но ты бы тоже не сразу простил Йесона, если бы остался жив. Я каждый день совершаю столько глупостей… Прости, я не могу иначе. Прикрой пока глаза и не следи за мной. Но будь рядом, прошу… Оставив букет у надгробья и ошейник для Тэа со своим новым номером телефона на обратной стороне кулона, я поехал обратно в город на том же такси. Мимо супермаркета, где мы с Донхэ постоянно катались друг за другом на тележках, игнорируя возмущение персонала и других посетителей. Мимо вокзала, где в одной из кафешек продают самое вкусное мороженное Сеула, а в руках Донхэ оно становилось еще вкуснее. Мимо аэропорта, где я год назад, наконец, дождался возвращения необходимого мне человека, и куда я должен буду приехать вечером, чтобы навсегда покинуть его. А дальше жуткая пробка час пика, не выдержав которую, я вышел из машины напротив здания бассейна, где мой друг впервые столкнулся с разрушившей его жизнь судьбой. Я зашел внутрь, и запах хлорки тут же ударил по моим легким, не позволяя им расслабиться. Отдаленный шум плещущейся воды и шлепанье босых ног по кафелю, звук свистка смотрителей и переговоры посетителей, тихое шуршание радио, неожиданно потерявшего волну. Звуки, настолько свойственные бассейну, и где-то далеко, будто в самом скрытом от меня углу – тихое всхлипывание знакомого голоса. Ведомый слухом я направился в сторону женской раздевалки, а из-под двери соседней с ней подсобной комнаты доносилось холодное, колючее тепло человека, потерявшего частичку себя. – О, Хёк, привет! Ты Мийю не видел? Ее уже который час не могут найти… – Она здесь, Йе, – взглядом указав на темную невзрачную дверь, я пошел к выходу из бассейна. – Ты же помнишь, что задолжал Рёуку свое счастье? – Да… Еще немного и мы сможем отдать ему долг. Я был рад слышать его «мы», а не «я». Он выглядел лучше, увереннее. Этот парень должен был, обязан, подняться к пику своей жизни, ведя за собой другого человека, и не имеет значения, что путь из-за этого будет еще тернистее и сложнее. Только так можно будет считать, что Рёук свободен. На часах было без двадцати семь, когда я стоял у окна любимого кафе и наблюдал за девушкой, с очаровательной улыбкой приносящей заказы посетителям. Краем глаза разглядывал лица вновь пришедших, чувствуя, что откуда-то издалека наблюдают и за мной. Я начал распускать невидимые нити-связи, которые липкой паутиной рванули сразу в две стороны. С одной стороны тихой вибрацией в кармане пришло сообщение: «Она уже давно ждет тебя внутри». А с другой – женщина искала кого-то среди посетителей. – Мама… Словно услышав меня, женщина начала поворачивать голову в мою сторону. И за долю секунды я успел спрятаться за узким простенком между стеклянной дверью и окном во всю стену, чтобы она меня не увидела. Но этих мгновений мне хватило признать до боли знакомый профиль, и этого времени было достаточно, чтобы перевернуть ту часть меня, которая выросла сиротой. Родители живы и рядом. Мужчина, вырастивший меня, – родной, кровный отец. Женщина, родившая и якобы бросившая на произвол судьбы, думала, что я мертв, умер, не успев издать свой первый крик. Девушка, потерявшая своего младшего брата, даже ни разу не увидев его, стала самым родным человеком. И я, ребенок, росший без родителей, сейчас могу назвать себя самым счастливым подкидышем. Мой отец всю жизнь был рядом. Моя мама продолжала любить меня, хоть я и умер при рождении. Моя сестра – самая невероятная девушка, дарящая мне минуты спокойствия рядом с собой. Моя семья. Они всегда были так близко. Я чувствовал, я знал, что они не просто прохожие в моей жизни. Что однажды я все пойму и обрету дом в объятиях любимых людей. Но все, что я могу сделать сейчас – бежать за собой, бежать к себе. Разрываться между желанием жить и умереть. Я не могу остаться в городе, так близко к нему. Мне больно знать, что он рядом, мне больно чувствовать это. Осознавать, что в любой момент могу столкнуться с ним. Вновь простить и принять обратно… – А у тебя, мама… – встав в стеклянных дверях кафе, я последний раз посмотрел на свою мать и сестру, несущую ей на подносе белоснежную кофейную чашечку и несколько маленьких круассанов на блюдце. «… я выпрошу прощение, когда вернусь. Я найду свое счастье под твоим крылом, с тобой я забуду свою сущность одиночки, но не сейчас…», – мысленно закончил я, развернувшись и направившись к проезжей части ловить очередное такси. Совсем скоро самолет оторвался от земли, застывая в одном положении в воздухе, медленно поднимаясь к небу. Глухой щелчок – шасси убраны. Я не сдержался и посмотрел в иллюминатор, желая попрощаться с родным городом. Лучше бы я этого не делал. С невысокого пригорка недалеко от аэропорта на меня смотрел он. Казалось, что его глаза были в каких-то нескольких сантиметрах от моих, хотя по сути нас разделяли сотни кубов прогретого летним солнцем воздуха. Я знал, что он следовал за мной еще от могилы Рёука – те цветы принес он, и сигареты. Донхэ был единственный, кто позволял мелкому курить, но только в его присутствии. Он также находился где-то неподалеку, когда я боролся с собой и желанием броситься в объятия мамы. Он прислал сообщение, забрав ошейник с могилы. Его я искал в зале ожидания аэропорта, хотя старался не показывать этого. А сейчас он смотрел на меня глазами надежды, за которой пряталась боль, смешанная с несчастьем и обидой. И именно в этот момент я понимал, что хочу не забыть его, а попросту не знать. Не знать, что с ним может быть так хорошо, что забываешь обо все на свете. Не знать, что он может дарить согревающее тепло и сжигающий жар. Не знать бархата его голоса. Не знать его прикосновений. Не знать его теплого запаха. Не знать того счастливого, а может и не очень, времени проведенного с ним. Не знать тех пяти лет ожидания. Пусть лучше его не будет в моей жизни, чем сейчас видеть в его глазах боль, которую причиняю я. Хочу не знать его никогда. Поэтому, смотря с высоты прямо ему в глаза, я рву связь между нами. Связь, благодаря которой я всегда знал, что он рядом. Связь, всегда объединяющую наши сердца воедино и позволяющую чувствовать друг друга как на малом, так и на большом расстоянии. Рву на мелкие кусочки, чтобы было не собрать, чтобы навсегда и безвозвратно. И вижу его боль, ощущая ее каждой клеточкой. Вижу в столь любимых и родных глазах непонимание и страх, а к своим собственным подкатывают слезы. Горькие слезы царапают глаза изнутри. В считанные мгновения глаза пеленает мутный туман, по щекам катятся горячие горошины слез, срываясь с подбородка и громко ударяясь о ткань футболки на груди. Одна за другой, кожей чувствую сырость. Самолет поднимается все выше, а он стоит все на том же пригорке. Расстояние между нами увеличивается, а его глаза все также будто в нескольких сантиметрах от моих. Очередная слеза срывается с подбородка, но уже не становится частью лужицы на футболке, а я грудью и вовсе не чувствую сырости. Проведя холодными пальцами по лицу, понимаю, что слез нет. Воображение разыгралось. Но Донхэ все еще смотрит на меня и мне все так же больно от бескрайней темноты в его глазах. На секунду отрываюсь от него и перевожу взгляд на футболку. Сухая. Кожу на щеках не стягивает, как это бывает после слез. Глаза не болят и не слезятся. А в душе лишь отголоски воображения, нарисовавшего мне минуту назад картинку, название которой горечь, чужая горечь, не моя собственная. Мое тело, мои чувства вновь подвластны мне. Я могу контролировать себя. Могу запретить себе не лить слезы из-за кого-либо, могу сдерживать себя на месте, хотя безумно хочется выпрыгнуть из самолета в его объятия. Возвратясь к иллюминатору смотрю вниз… На пригорке никого нет. А я ведь даже не почувствовал, как он ушел – связь была оборвана успешно. Я больше не ощущаю его, не знаю, где он, куда направляется. Теперь каждый из нас сам по себе. Теперь я один. Вот так все и закончилось. Так я закрылся от него, спрятался от своих чувств. И как я думал так я сделал новый шаг к своему будущему.

«Однажды захлопнувшиеся двери уже никогда не откроются снова, но это вовсе не значит, что нужно мешать дверям закрываться» (с).

Чуть больше полутора часов в полете с пустотой в душе и прострацией в мозгу, мягкая посадка, а дальше все как по накатанной. Пару недель, пока не снял себе квартиру, я жил у Кюхена и ДжиВон. Ночевал в кабинете Кю на неудобном диване под легким пледом, а я всегда любил ватные одеяла, своим немалым весом прижимающие все тело к кровати. Утра встречал в теплой любящей семье, в которой в ближайшее время намечалось торжество – свадьба, обещающая быть шикарной. Девушка стала моим единственным лучиком, освещающим жизнь, что я выбрал, отказавшись от Донхэ, и это при том, что совсем недавно она хотела убить своего ребенка. Сейчас же ДжиВон дарила всем окружающим себя счастье. Но мало кто видел, как сильно она цепляется за Кюхена. Только при нем она расслабляется и позволяет себе быть слабой и беззащитной. Только когда он был рядом, я видел в ней ее настоящую – яркое солнышко, светящее для новой маленькой жизни и своей любви. Буквально на следующий день, как прилетел в Японию, я начал заниматься актерами. Учил их импровизации, попутно ставил танец для мюзикла. Однажды напевая заглавную песню, я понял, что хотел бы попробовать себя и в этом направлении. А после мне и Кюхен предложил посещать занятия пения вместе с другими актерами. Время проносилось куда-то мимо, оставляя меня в лапах прошлого. Как бы я далеко не продвинулся в глазах окружающих меня, я оставался все на том же месте. Работал, выматывал себя и свое тело, лишь бы душе было спокойней. Но все равно не получалось. Август сменился сентябрем, а я все еще жил в июне. Когда друг был жив. Когда любимый не был отвергнут мной. Я уехал, желая измениться, и самое легкое – внешне. Но хватило меня лишь на цвет волос – несколько высвечиваний подряд и я готов на лысо побриться, лишь бы больше не чувствовать этого разъедающего запаха. Я поменял имидж, занялся тем, что мне не свойственно. А изменившись снаружи, я занялся своими чувствами, которые были мне неподвластны. Только вот я разлюбил мороженное, потому что оно слишком долго таяло в моих руках. Я перестал по утрам бегать, потому что не мог привыкнуть бегать в гордом одиночестве. Перестал варить кофе, потому что не знал, как определить количество воды и молотых зерен на одну порцию, просто чашками лакал противную растворимую пыль бразильских дорог. Я перестал нормально жить, хотя только сейчас началась моя жизнь. Жил где-то между жизнью и существованием. На невидимой границе, как между Европой и Азией. В месте, куда не попадают лучи солнца, но жизнь там продолжается. И не мог сделать шаг в сторону… Зачастую мы самостоятельно принимаем решение, не спрашивая на то чужого мнения. Считаем, что у нас достаточно опыта, чтобы сопротивляться своей судьбе и судьбе другого человека. Как мы ошибаемся, раз за разом наступая на зубастые грабли этой самой судьбы. Иногда смотришь на друзей и думаешь, что как у них, у тебя никогда не будет. Ты всегда будешь счастлив с тем, кого любишь, ты его никогда не отпустишь. Но однажды наступает момент, когда понимаешь, что жизнь это шаблон, и его не изменить. Каждый человек переносит ссоры в меру своей стойкости. Кто-то тут же кидается словами: «Мы расстаемся!». Кто-то терпит до следующей ссоры и все равно произносит эти злосчастные слова. Ведь у любых отношений есть свой конец. Может быть так, что пожилая женщина провожает своего умершего мужа в последний путь, но зачастую люди еще в молодости начинают кидаться своим сердцем, подбрасывая его перед этим в счастливые пушистые небеса, а затем со всей силы ударяя по нему натянутой на ракетке леской. Что делал и я… неоднократно… – Не мог сразу предупредить? – я знал, что однажды придет время, и я услышу упреки лучшего друга по поводу своего исчезновения из города, и вот, наконец, я вижу его наглую рожу перед собой, а его рука яростно перебирает мои волосы. – А то сначала пропал на неделю, а потом выясняется, что ты вообще улетел в Японию. – Хи, я… – мы сидели на подоконнике окна в репетиционном зале и потягивали освежающий апельсиновый сок с горчинкой грейпфрута. – Я сам все еще не знаю, что делаю. – Я наблюдал за тобой, пока вы с ребятами танцевали. Твои глаза все так же горят, значит, тебе нравится. – Да. Только вот до первого показа осталось совсем ничего, а новый актер, заменивший прежнего неделю назад, не может ни запомнить правильных движений, ни вообще двигаться красиво. Он как марионетка в неумелых руках новоиспеченного кукловода. – Там проблема точно не в тебе, – Кюхен принес нам еще сока и любимых сладостей Хинима. – Кю, ты не думал, что Хёк может и сам сыграть неплохо? – Он отказывается… – два презирающих взгляда мне тяжело вынести, но я не хочу на сцену. Хочу танцевать, петь, но для себя. А может, стоит все же попробовать? – Я согласился учить твоих подопечных, а не становиться одним из них. – Вот он всегда так отвечает, – в голосе Кю уже нет и капли надежды. – Кнутом или пряником его брал? – Да я только на задние лапки и не вставал перед ним… – Хёк, когда вернешься домой? – Хичоль перешел в наступление… кнутом. – Я согласен на одно выступление… – Пять! – Одно. – Три! – Одно, Кю… – И хорошая подготовка другого актера ко второму? – Согласен… – Ну, по рукам тогда, – Кюхен радужно улыбнулся и вышел из зала. – Не хочешь спросить, как Донхэ? – спустя минутную тишину и долгий взгляд вслед макнэ. – Как Донхэ? – с безразличным выражением лица вторю другу, а внутри все замирает, готовясь слушать. – Когда ты улетел, он обзвонил каждого из нас и сказал твой новый номер телефона, – но никто так и не позвонил, были лишь сообщения с банальным текстом «Привет! Как дела? Когда вернешься?». – А после он и сам исчез недели на две. Появившись, почти каждый день приходил в мой клуб, сидел один за столиком. Все боялись его взгляда, поэтому никто и не подходил. Он подпускал к себе только своих. Но от него все равно все без ума – танцует не хуже тебя, – а то я не знал. Этот парень способнее всех актеров, что мне приходится учить каждый день. – Спасибо, что не донимали меня звонками… – Донхэ благодари. Он сразу предупредил нас, что если тебе понадобится, ты сам позвонишь. – Как моя девочка? – бесстрастно перевожу тему разговора, хотя хочу услышать еще что-нибудь о Хэ. – Тэа? Сонмин о ней хорошо заботится, ошейник новый купил. Цвета синего сапфира, – почему-то хочется промолчать. – Она ждет тебя не меньше Донхэ. – Сам-то как живешь? – снова делаю вид, что меня не интересует больше Хэ и, встречая яростный взгляд Хи, пожимаю плечами. Да, я все еще хочу вернуться, но мне и все так же больно от этой мысли. В сердце все еще горит любовь, душа все еще не вернулась обратно, цепляясь за другого человека. Лишь разум верен мне, хоть и посылает постоянно воспоминания яркого прошлого. – Знаешь, – видимо не найдя в моих глазах чего-либо подозрительного, Хичоль тяжело вздохнул и, с силой сжав в руках стакан, начал говорить. – Мы с Ханни расстались, теперь точно навсегда. Я спросил его, почему он так изменился, а он и, правда, изменился – отношение ко мне поменялось. И знаешь, что он ответит?! – … – риторический вопрос, не требующий моего ответа, лишь заинтересованного взгляда. – «Тебя разлюбил», – Хичоль усмехнулся, опустив взгляд на свои руки, будто он так и не поверил словам Ханкена. – А ты? – Хи потряс головой из стороны в сторону и нервно провел рукой по волосам, все еще не поднимая на меня взгляда. – Понимаешь, всегда я первым уходил, а тут меня бросили. И говорят, что не любят больше, что я не нужен, что я отныне свободен и могу творить все, что моей вольной душеньке угодно. – А тебя больше не нужна свобода… – Хи посмотрел на меня так, словно пытался увидеть насквозь, узнать мои мысли и тот спокойно работающий внутри движок, что сдерживает меня, позволяя разумно мыслить, что бы не случилось, что бы не происходило вокруг. – Что такого натворил Донхэ, что ты его со своим вечным спокойствием отпустил? – Неважно, хён. Главное, что я больше не в состоянии был терпеть и ждать. – Ладно… И все же… Ты когда домой? – Я еще не готов вернуться. – Рано или поздно придется. – Не хочу по принуждению… – Но иначе ты здесь застрянешь навсегда, а там многие ждут твоего возвращения. – Кто, например? Донхэ? На эту территорию я больше ни ногой. – Ты себя слышишь? – знаю, что грубо с моей стороны, но я хочу, чтобы все знали мою позицию. – Твои родители, если друзья уже не в счет. – Отец знает, что я здесь. – А твоя мама знает, что ты ее сын. – Как? – Она видела тебя в тот день, когда ты улетел. У кафе. Долго расспрашивала нас, но через какое-то время появился отец с твоей фотографией. Все встало на свои места, тебе больше не нужно прятаться. Просто появись перед ней. Возвращайся. – Как она? – Каждый день ждет тебя в кафе Соры. Они вместе ждут. Твоя сестра чудесная девушка. Я бы… – Как друг прошу, не трогай ее! – я почти вскрикнул, представив, что может быть следующими словами. – У нее уже есть мужик, а я не хочу отношений. Что происходит с моей жизнью? Сидя в Японии, я пропускаю счастливые моменты из жизни своих родных, я прячусь от них. Сражаюсь со страхом, не желая показать свою маленькую слабость. Я просто остановился, хотя время продолжает безудержно нестись вперед. Я застрял где-то между прошлым и будущим, куда так стремился. Я завис на невидимой грани, не решаясь свалиться в одну из сторон. И прячусь-то я в первую очередь от себя, от своих страхов. Вновь позволяю своим чувствам и уже прогнившему на корню решению забыть Хэ руководить собой. Хотя могу жить дома, смотря в глаза своей проблеме. И было бы мне не больнее, чем сейчас. – Я скоро вернусь. – Верное решение, – Хичоль улыбнулся так, как только он может. Радостно, совсем по-доброму, но незнающий подумал бы, что это злобный оскал. – Я пока никому не буду что-либо говорить, мало ли захочешь во всей программе мюзикла выступить. – Думаю, мне одного раза хватит. – Произведешь фурор и уйдешь в отставку? – Да куда уж мне… – Хёк, я бы завидовал тебе, если бы мне было дело до того, что я не умею танцевать как ты или петь. А раз уж ты запел, может, и у меня в клубе будешь выступать? – Я подумаю… Через пару дней Хиним улетел в Корею, а я вплотную занялся мюзиклом. Было тяжело, но только на те десять часов, что я танцевал среди таких же новичков как и я и маститых профессионалов, неприятности забывались, не оставляя тяжелого осадка в душе. А после репетиций и усталость не давала больше двух часов свободного ото сна времени. И только ночью меня мучили кошмары, если так можно назвать одни из самых счастливых моментов моей жизни, которые на самом деле хочется никогда не знать. Мое первое выступление в мюзикле прошло на ура. Пресса взорвалась в тот же вечер. Телевидение уловило лишь маленькие кусочки из длинной истории, поставленной на сцене. Кюхен не хотел меня отпускать – ведь еще не было достигнуто совершенство, есть куда развивать свои таланты. Но я бежал. Нет, я попросту возвращался туда, где все началось, чтобы положить конец своим неизменным чувствам, чтобы забыть то, что я всегда хотел хранить в своей памяти. Спустя почти три месяца я ступил на родную землю, сделал глубокий вдох сеульского воздуха и с трудом сдерживал дрожь во всем теле, чтобы не упасть. Улица, на которой стоит мой дом, встретила меня тусклым светом фонарей с перегорающими лампами и разноцветным ковром из опавших листьев на моей машине. Ради приличия или просто, чтобы увидеть свою белую красавицу, я смел листву и присел на капот, выжидая некоторое время. Я знал, что Донхэ в тот момент времени был в моей квартире – в окнах горел свет, и здесь, рядом с машиной, особенно сильно пахло им, будто он каждый день проходил мимо, заставляя землю впитывать свой запах. А дома… – Кажется, я помешал, – нервно сглотнув от увиденной картины и натянув маску безразличия, я прошел в гостиную и, скрестив руки на груди, сел на диван недалеко от них. Он расселся как король, а мое любимое кресло ему трон. Девушка, орудовавшая у него между ног до моего появления, уселась на подлокотник рядом с ним и, вытирая рот тыльной стороной ладони, раздраженно смотрела на меня. – Привет, милый, – без капли стеснения, с насмешкой в голосе проговорил он. – Ты вернулся так неожиданно, прости, не успел убраться. – Сделай это прямо сейчас, – уж точно намекая не на уборку, я хитро сожмурил глазки и еще более хитро улыбнулся, чувствуя, как внутри все сжимается от боли, – а девушку можешь оставить. – Понравилась, – немного вздрогнув, он поднялся, застегивая ширинку, и направился в мою сторону. – Сойдет, – фырканье со стороны девушки сказало о ее недовольстве, за что я мысленно попросил у нее прощения, бросая ей виноватый взгляд. – Хочешь поцеловать его? – спросил он у девушки и, не дожидаясь ее ответа, задал вопрос мне, – ты же не против, милый? – Я? Нет, нисколько! – хах, неужели он ожидал другого ответа!? Злится и не скрывает этого. А мне нравится его реакция, и мне интересно, что будет дальше. Поднявшись с дивана, я подошел к девушке вплотную. – Прости, но обещаю, тебе понравится, – несколько самонадеянно прошептал ей на ухо, притягивая ее к себе за талию, и, не дав времени для возражений, поцеловал. Долгий, откровенный, пошлый поцелуй. Со вкусом Донхэ. – Ты у него научился? – спросила она у Хэ, когда я освободил ее губы, на что тот кинул ей прожигающий взгляд. – Но вот ученик не превзошел своего учителя. – Хёк, ты поддонок! – Я? В чем я провинился? В том, что любил его? Да как он может?! – А на вкус ты не изменился, Донхэ, – сплюнув, я достал из своих тайников бутылку ликера, прополоскав им рот и снова сплюнув. – А раньше тебе нравился мой вкус… – Раньше я и блондином не был, – он подлетел ко мне и ударил кулаком в челюсть. Больно, но на душе еще больнее. – И слушай… когда мои волосы вновь будут темными, я забуду про тебя. – Ты подонок, Хёк! – Повторяешься, милый. – Это же неправда? Так ведь не должно быть! Я не знаю, что мне делать без… – Без меня… – закончил я за него. – Да, черт побери, без тебя, – он сорвался на крик, а его голос дрожал. – Я не знаю, как мне жить без тебя. – Неужели я смог приручить бродячего пса и посадить его на цепь? – … – молчание и глаза, наполненные болью и сожалением. – Только вот цепь была слишком длинной, пес то и дело ласкался к каждому прохожему. – Это не… он всегда возвращался. – Но он больше не способен был охранять свой дом, оберегать хозяев и дарить тепло своим присутствием, – с безразличным видом я наблюдал, как Донхэ нервно мечется по комнате, словно где-то за диваном или под столом спрятаны ответы на все его вопросы и решения всех его проблем. – Я смогу, я изменюсь. – Мне не нужно, чтобы ты менялся. Ты мне больше не нужен. Я снимаю с тебя оковы. Ты свободен. – Но псу теперь не выжить без хозяина. – Вспоминай свое прошлое и живи как раньше, – я подошел к нему и легким касанием руки провел по его щеке, наблюдая, как он блаженно прикрывает глаза. – Ты обязан жить дальше. – Но… – Заканчивайте, что начали и выметайтесь из моей квартиры. – Ты ничего не знаешь, – его последние слова перед тем, как я закрыл входную дверь с другой стороны. На ватных ногах спустился на стоянку. Сел в машину, закидывая куртку на заднее сидение. А сердце с болью ударялось о грудную клетку, заглушая всю вибрацию, рассылаемую по салону движком под капотом. С визгом шин об асфальт, я сорвал машину с места и рванул в неизвестном даже мне направлении. С заднего сидения послышался писк пришедшего сообщения. Я, не задумываясь о своей безопасности, отвлекся от дороги и потянулся за мобильным. Я был уверен, что сообщение от него. Немного помедлив, нажал кнопку «Прочитать»: «Ты приручил не бродячего пса, который по своей природе является домашним животным, а дикого волка. Зверю не выжить одному. Ты многого не знаешь, во многом ошибаешься». Хотел бы я тебе верить, Фиши. Но не могу, не могу, не могу… – Что ты имел в виду, говоря, что я чего-то не знаю? – хотя бы сейчас, после окончательного разрыва, я хотел знать правду. – Хёкки, я люблю тебя! – слова, которые я так хотел услышать, донеслись с той стороны невидимого телефонного провода. – Но не могу тебе сказать о своей тайне. – Ты не человек, Фиши… – Хёкки… Безумная скорость, педаль газа до предела утоплена в пол, яркий слепящий в ночной темноте свет встречки и впереди резкий поворот. И последнее, что я слышал – это жуткий скрежет металла и откуда-то далеко доносящийся голос Донхэ со словами «Я люблю тебя». И темнота… тишина… Я четко осознавал, что хочу жить. Хочу быть счастливым, пусть и без него. Хочу забыть его, забыть свои чувства к нему, забыть все то, что с ним связано, забыть навсегда. И я знал, что это невозможно… Ведь я всегда буду держать свои двери приоткрытыми…