Вой в ночи

Мы волки – по закону злые, И пусть простят нам бешеный оскал. Что делать, мы с рождения такие, И не умеем улыбаться вам. А вы побудьте в шкуре хоть недолго, На мир взгляните так, как видим мы, Хоть раз почувствуйте себя вы волком, Поймите нас до глубины души. Узнаете тогда вы вкус свободы, И как до хрипа душит поводок. Поймёте, что такое "право гордых", И сколько стоит лишь один рывок.

Темнота, сырость, холод. Непроницаемая вяжущая темень паутиной цепляется за глаза, путаясь на ресницах, и своим весом удерживает веки закрытыми. Ладошки и ступни влажные и липкие, хочется растопырить пальцы в разные стороны, чтобы не чувствовать вязкой жидкости на коже. По позвоночнику коликами проходится мороз, сжимая ребрами легкие и сердце, не позволяя свободно дышать и согреваться движением крови в венах. Тело подобно невесомому камню – не чувствуется ни одна конечность, но каждая клеточка давит на свою соседнюю. Где-то вдалеке раздается раздражающий пищащий сигнал, который постепенно становится все громче, отчего еще более ненавистным. В легкие с трудом прорывается запах лекарств, постепенно приводящий сознание в реальность из зарослей темноты. Мышцы по очереди, одну за другой, передергивает от периодично раздающегося механического писка приборов. Кровь по венам бежит все быстрее, покалывая кожу изнутри. А сердце с болью ударяется о грудную клетку, вздымая ее с каждым вдохом. Руки начинают хоть что-то чувствовать кроме холодной слизи, хотя совсем недавно казалось, что от нее не избавится. Одной руке тепло и уютно, а другая и ее запястье будто горят в аду. Но этот жар такой знакомый и, кажется, любимый. Открыть глаза получается не сразу, слишком яркий свет слепит сквозь ресницы. В голове что-то перещелкивает и я резко распахиваю глаза. Паутина темноты сброшена, а пришедший за ней яркий белый туман все еще не хочет исчезать. По ушам долбит пульс и кроме него ничего не слышно. А всему телу снова холодно. – Что со мной? – изо всех сил пытаюсь подать голос, но не чувству даже вибрацию воздуха в голосовых связках. Мысли о последних событиях, что я помню, убивают весь здравый смысл. Ночная темнота, рев движка под капотом и сильная вибрация от него по всей машине. Яркая вспышка фар встречки… и я зажмуриваю глаза, и свет гаснет, а правая рука уже остывает от такого приятного тепла. – Зачем ты выключил свет в палате? – с усилием повернув голову на знакомый голос, я встретился с узкой полоской света, а, проследив ее глазами, наткнулся на краешек измученного лица Хичоля между дверным косяком и дверью с небольшим мутным окошечком. – Он его пугает, – тихий и нежный голос молодого парня. – Он, наконец, пришел в себя? – громко, с неким восхищением и радостью. – Да… наконец-то, – правое запястье вновь обжигают жаркие пальцы, – спи, еще ночь, – наклонившись ко мне, парень поцеловал меня в лоб, но я, наверно к счастью, не почувствовал прикосновения его губ – для меня было странным такое его поведение. Грубо, насколько я был способен, выдернув свою руку из его, я медленно попробовал повернуться на бок, но удалось это лишь голове. Левая рука в нежном тепле, а рядом лежит голова с темными длинными волосами, собранными в небрежный хвост. Сора спит, уткнувшись носом в обратную сторону моего запястья, обдавая своим дыханием кожу. Хотелось погладить ее по голове, но свободная рука не послушавшись упала мне на грудь, медленно вздымающуюся под тканью больничной пижамы. – Уведите девушку, и вообще все выйдите, – холодный безразличный голос пугает, а вновь загоревшийся свет режет глаза. Тут же подошедший к моей койке незнакомый мне молодой человек, кивнул мне в знак приветствия и бережно подняв на руки спящую Сору, исчез в дверях палаты. – Она только сегодня смогла нормально заснуть, – тихо проговорив, Хиним сжал мое плечо и направился к выходу, уводя за собой еще кого-то. В палате остались только я и люди в белоснежных халатах без единого пятнышка и замятой складочки. На их вопросы я мог отвечать лишь односложно: да – легкий кивок, нет – непонимающий взгляд в глаза. Прошло еще несколько минут до того как я смог узнать в белом глянце кафельных плиток стены больницы своего отца, а в каменных лицах – когда-то своих сотрудников. – Ли ХёкДже, выслушайте меня, пожалуйста, не перебивая. Будут вопросы, мы ответим, – одна из непроницаемых какими-либо чувствами масок в человеческом обличие вопрошающе посмотрела на меня после своих слов, в ответ на что я все еще мог лишь кивнуть – голос так и не слушал меня. Было такое ощущение, что я проспал несколько дней и разучился за это время говорить. – Вы попали в больницу после серьезной аварии, две машины столкнулись лоб в лоб. Девушку из другой машины – крупного джипа, вытащить было легче, чем Вас в буквальном смысле из груды металла. Открытые переломы, раздробленные ребра, разрыв внутренних органов, плюс к тому полностью прекративший свое функционирование мозг. Но за два месяца комы Вы полностью восстановились, не считая светлых участков новой кожи на местах, где была разорвана мышечная ткань. Мышцы все это время были напряжены, поэтому не атрофировались. Сердце работало, как ему полагается. Возможно, из-за этого Вы сейчас чувствуете усталость, поэтому можете отдыхать, полный осмотр пройдете завтра, – мужчина мило улыбнулся и начал разворачиваться к двери. – Ах да! Вопросы есть? А какие у меня могут быть вопросы? Я и так знаю, что не такой уж и простой человек, иначе бы умер еще шесть с лишним лет назад под толщей снега в горах. Тем более сейчас меня больше интересовали те два месяца, которые я пропустил. Что произошло за это время? Смогу ли я нагнать его… – Нет, – с трудом выдавив из себя, я испугался своего голоса. Хриплый, осипший. Будто чужой. А в глотке першит, как во время болезни. Царапает горло и щиплет от каждого глотка воздуха. Еще пару раз ткнув иглой шприца по моим впалым после длительного бездействия тела венам, врач вышел, а за ним последовала и парочка медсестер. В палате стало пусто, будто и меня самого здесь не было. Воздух такой густой и горячий, что тяжело дышать. Тишина каким-то плотным шумом давит на уши. И я уже даже рад слышать писк приборов, продолжающих поддерживать жизнедеятельность моего организма. – Его первичные анализы в норме, – из коридора послышался голос дяди доктора и несколько облегченных вздохов. – Пусть отдыхает. – Да он два месяца отдыхал! – уверен, что Хичоль специально прокричал, чтобы я слышал. – Я б ему морду начистил сейчас… – Вы должны быть рады, что он вообще пришел в себя. Сказать честно, я даже не надеялся на это. Он мог всю жизнь пролежать на больничной койке и умереть, не открывая глаза. – Да, мы рады… А дальше звук начал удаляться, покрываемый мрачностью темноты, и, закрыв глаза, я обрел невесомость сна. Когда же проснулся, было уже светло. Тусклые, еле пробивающиеся через уже по-зимнему тяжелые тучи, лучи солнца ласкали кожу, казавшуюся такой холодной. Все тело будто было в ледяной оболочке, не пропускающей тепло внутрь. Высунув руки из-под одеяла, я начал рассматривать их. Узкая, светлая и изогнутая полоска шрама перерезала на одной из ладоней линии судьбы и жизни пополам. Переломный момент длиною в два месяца. Либо остаться в бессознательном мире комы – по одну сторону линий, либо перешагнуть их, пробудившись и встретив мир жизни вновь. Даже как-то страшно стало от осознания того, что выбор той или иной стороны зависел не от меня самого. Я мог никогда не узнать родительского тепла, больше никогда не сказать «люблю», забыть, что такое дружба, исчезнуть как человек. А этого я не хотел бы. Жалобно проскулив, я приподнялся на локте, тряся головой из стороны в сторону, отгоняя неприятные мысли об альтернативном исходе событий. Как по сигналу, словно услышав меня, целая толпа народа ворвалась в мою палату, и не один десяток глаз уставился на меня. В чьих-то глазах прыгали бесенята радости, в чьих-то – огоньки раздражения на грани со злостью. Взгляд одних глаз выражал облегчение, других – нетерпение. И я знал всех обладателей этих глаз. Почти всех. Почти. – Привет, ребята, – подтянувшись на койке к подушке, я принял сидячее положение, разведя руки в стороны, приглашая в свои объятия. Не увидев какой-либо реакции со стороны друзей, я неловко сложил руки вдоль тела, потирая ладонями одеяло. – Да ты хоть знаешь..? – девушка сорвалась с места и, одарив мою щеку жаркой пощечиной, обняла меня. Сказать честно, я никогда не знал, что такое сестринские объятия. БёнИ никогда не была для меня сестрой. А с Сорой мы лишь перекидывались теплыми взглядами, шутливыми ударами в плечи, изливали друг другу душу. Мы были близки, как друзья. Я ее подружка, если меня можно было так назвать. А она мой товарищ по бокалу сока – крепче его мы ничего не пили. Сейчас же было так тепло и уютно, как дома на любимой подушке под теплым одеялом и с кружечкой ароматного кофе в руках, а под боком большой комок шерсти с голубыми глазами в качестве Тэа. Хотя на самом-то деле жутко неудобный матрац, больничный запах и мокрые от ручьев слез тиски рук Соры вокруг моей шеи, не больше. – Знаешь, как..? – сестра подавилась всхлипом и отстранилась от меня, с беспокойством и интересом заглядывая мне в глаза. – А что я мог поделать? Если учесть, что я всю ночь проспал, как младенец и у меня в принципе не было времени адекватно оценить происходящее вокруг и найти достойные, убедительные «за» и «против» своего поступка, вернее того времени, что я провел в Японии и в коме, то сейчас я мог лишь защищаться или оправдываться. Но я никогда не любил второе дело. – Мама… – все также смотря на Сору, проговорил я и перевел взгляд на женщину, позади которой стоял мой отец, с силой сжимая ее плечи. Я долго смотрел на ее слезящиеся от радости и в то же время от боли глаза и, наконец, понял, что такого родного и знакомого я в них когда-то находил. Именно такими были глаза моей матери, которую я воображал, когда был маленьким. Именно такой женщиной была моя мама в моих фантазиях. Женщиной, которая всегда была и останется родной моему сердцу. Женщиной, подарившей мне жизнь. Женщиной, всегда находящейся рядом со мной душой, живя на другом конце света. И эта женщина была моей мамой, и мне совершенно неважно, что в первый раз я ее увидел спустя двадцать с лишним лет после своего рождения. Роднее ее сейчас у меня нет никого. И за этого человека, жилы которого согревает моя кровь, я буду держаться до своего последнего вздоха. Слегка сдвинувшись на койке, я похлопал по одеялу рядом с собой. Мама медленно, будто обдумывая каждый шаг, приблизилась ко мне и, заняв предложенное ей место, чуть касаясь кожи, провела по моей щеке. Пропустив через себя нежное прикосновение теплой руки и тихо вымолвив слово, которому приписано «№1» в словаре каждого ребенка, я сгреб женщину в объятия своими не по-человечески сильными руками. Хотелось, как в фильме, сказать «Так вот они какие, материнские объятия», но я мог лишь упиваться родным запахом и усердно отсчитывать удары бешено бьющегося сердца, чтобы сдержать слезы, нещадно поступающие к глазам. Хотелось плакать, как маленькое дитя, хотелось, чтобы мама сказала банальное, но так необходимое каждому ребенку «все хорошо, сынок», хотелось материнского поддерживающего взгляда. Но я сдерживал себя, крепче сжимая женщину в объятиях, запоминая каждое чувство, которое она дарила мне в этот момент. Будь то простое человеческое тепло или единственная вечная любовь – материнская, я молча брал все, что давалось даром. – Ох, сколько вас тут, – семейную идиллию мог безнаказанно нарушить только один человек – добрый дядя врач. Мужчина застыл в дверях палаты, увидев, сколько глаз на него смотрят с раздражением. Но видимо за два месяца привыкнув к таким взглядам, он крепко сжал бумаги на жесткой подложке в руках, распрямил плечи и уверенно прошествовал в мою сторону. – Результаты большинства анализов уже получены, и они нас изрядно удивили. Но это же Вы, Ли ХёкДже. Все в порядке. Мне бы только хотелось спросить, – врач развернулся к толпе моих друзей и близких боком и указал на них рукой. – У Вас нет ощущения пустоты, будто Вы что-то забыли? Вы помните всех, кто здесь присутствует? – Нет и да, – поймав на себе непонимающий взгляд, я продолжил. – Ну в смысле нет пустоты, и я всё и всех помню. Со стороны вновь послышались вздохи облегчения. Я сам врач и знаю, что после серьезных аварий часто бывает амнезия, но, кажется, это не в моем случае. – Я поверю тебе, если скажешь, как зовут каждого из нас, – Хичоль вышел вперед и даже как-то угрожающе на меня посмотрел. – Мне кажется или я просто не имею права забыть тебя, Хи? – Я рад за тебя, друг, – сияюще улыбнувшись, Хиним отошел в сторону, встав рядом с Сорой и мамой. Я немного перевел взгляд и первым, кого увидел, стал мой отец. Он стоял в неуверенной позе, словно не знал, здесь ли его место – среди моих друзей. Покачивался, в руках перебирая низ своего пиджака, и смотрел в пол, бегая по рисунку истершегося паркета глазами. – Мам… – Да, сынок, – женщина протянула мне руку, за которую я тут же ухватился, вновь видя в себе маленького ребенка. – Ты еще держишь обиду на отца? – Я благодарна ему за тебя. – Тогда… Пап, выпрями плечи и посмотри на нас. Перед тобой любящий сын и женщина, которую возможно когда-то любил ты… – Все еще люблю, – тихий шепот и взгляд мимо меня, прямиком в глаза матери. Тут больше ничего и не скажешь. Слева от отца стоял незнакомый мне парень, поэтому, чтобы не терять времени на знакомство, я начал с другой стороны. Джоу Ми, облокотившись на плечо Шивона, выжидающе на меня смотрел и держал в свободной руке небольшую корзинку с бананами. Назвав имена ребят, я перевел взгляд на следующую «парочку». – Как ДжиВон, Кю? Скоро я стану крестным папой? – парень опустил голову, сглатывая комок слез в горле. А по нему и не было видно, что он вообще когда-либо переживал. – А разве не я буду крестным? – А ты, Мини, не так много времени провел с ДжиВон и ребенком, чтобы претендовать на мое законное место. – Хёк, ты и моей дочери крестный… – Меня на всех хватит, – Сонмин улыбнулся и согласно кивнул мне. Рядом с Кюхёном стоял еще один незнакомый мне парень. Он выглядел довольно солидно, уверенно в себе. Присмотревшись к нему, я понял, что это он вчера на руках унес спящую Сору, когда я очнулся. Как и я на него, он не отрываясь смотрел на меня. Несколько секунд мы оценивали друг друга, а затем, когда тишина затянулась, я услышал нежный голос матери. – Это молодой человек Соры, – парень сорвался с места и, подойдя к моей койке, протянул мне руку. – О ДонВан. Рад нашему знакомству, ХёкДже-ши. Мне Сора много о Вас рассказывала. – Я сестру в твои руки так просто не отдам, – мило улыбнувшись, располагая к себе парня, я пожал его руку. Со стороны послышались веселые смешки, а на мои плечи легли теплые руки, и щеки коснулись губы сестры. – Он старше тебя, будь вежливее. – Я буду маленьким ревнивым братцем еще долгое время. – Не обращай внимания, – ДонВан буквально вырвал из моих объятий Сору, на что я недовольно фыркнул и отвернулся, принявшись называть следующие имена. – Шиндон, а где Нари? – парень было спохватился что-то хаотично объяснять, большими пальцами указывая за спину на выход из палаты, но не вымолвив и звука просто помахал мне рукой и уселся на стул стоящий в ногах моей койки. Дальше Йесон поддерживал Мийю за плечи, неуверенно смотря на меня. Девушка же без стеснения всматривалась мне в глаза, так что кто кого еще и поддерживал. – Если уж Рёук все еще жив в наших сердцах, то и ты не мог нас забыть! – не выдержав тишины, прошептала Мийя, сбросив с плеч руки Йесона. Парень немного отшатнулся в сторону, но ему на помощь пришел Сонмин. – Мийя, Йесон… Как только я отсюда выйду, съездите со мной к нему на могилу? – Да! Конечно! – Остался еще один из здесь присутствующих, – недовольно фыркнув на громкий и воодушевленный ответ ребят, Хиним взглядом указал мне на парня, который стоял слева от отца. – И этого человека я не знаю, – переведя взгляд с Хичоля на того парня и увидев потерянное выражение его лица, я больше ничего не мог сказать, кроме как… – Прости, если что не так. – Ты, правда, не знаешь Донхэ? – Значит, тебя зовут Донхэ? – парень, коротко кивнув мне и нервно сглотнув, потер длинными пальцами висок. – Сказать честно, первый раз, когда его увидел, – я вновь посмотрел на Хичоля, – подумал, что это твой новый… Милая мордашка, а судя по мускулатуре, зверь внутри живет. – Хёк, ты поаккуратнее… – Насчет зверя ты не ошибся, – Донхэ посмотрел на меня, как подобает хищнику на добычу, и с гортанным рыком вышел из палаты, громко хлопнув дверью. – Доктор, Вы же сказали, что с ним все в порядке! – Сонмин неожиданно выпав из шока, злобно посмотрел на мужчину в белом халате. – Со мной и так все в норме! Чего еще хотите-то? – наигранно обиженным тоном. Меня злил тот факт, что стоило мне не узнать человека, и друзья поникли, будто я смертельно болен. – Мы проведем дополнительное обследование… – Если Вас это не затруднит! – огрызнулся Хи и пошел вслед за Донхэ. Следующие несколько часов ребята сновали вокруг меня, то и дело мешая медсестрам выполнять свою работу. Дядя врач поставил меня на ноги, расспросив обо всех моих ощущениях. На полчасика ко мне забежала Нари с округлым животиком под свободной кофточкой, а у меня в голове промелькнула мысль, что я теперь крестный троих детишек. К обеду все рассосались по своим делам, а со мной осталась только мама. Тот парень же, Донхэ, сидел в коридоре напротив моей палаты так, что я мог видеть его недовольное лицо каждый раз, когда кто-то входил или же выходил. – Все два месяца он просидел на этом стуле, – мама взглядом указала на широкий стул, с виду больше похожий на кресло с мягкими подлокотниками, не говоря уж о сидушке и спинке. – И не отпускал твоей руки. Ребята по очереди приносили ему еду, и он съедал все, понимая, что своей беспомощностью все равно не помог бы. – Мам, мне честно неинтересно, кто он. Так я всегда говорил, когда мне начинали рассказывать о Донхэ. Спустя неделю я уже знал все, что ребята видели со стороны о моих отношениях с этим парнем. Все как один, убеждали меня, что Донхэ отличный друг, а я так вообще был без ума от него. Но всю эту неделю я больше интересовался тем, когда меня выпишут, нежели тем, что я якобы забыл. – Повторные анализы не дали ничего нового, а амнезию я все больше склоняюсь списать на твое быстрое восстановление, – частые визиты к моему лечащему врачу в попытке скрыться от встреч и разговоров с Донхэ сдружили меня с ним со стадии «Вы» на «ты». – Как и в прошлый раз, после катания на лыжах, ты моментом встал на ноги, так и сейчас. А быстрая регенерация клеток и кома скрыли от нас какие-либо нервные повреждения, поэтому сказать уже и нечего. В принципе-то все идет по плану. Авария, сильный удар головой. А ты и сам знаешь, что при амнезии люди в первую очередь забывают то, что ранило их психику. – Видимо я утратил и способность к хотению вспомнить то, что потерял. – Это-то и настораживает, – мужчина недоверчиво посмотрел на меня, – ты правда..? – Я не помню, не знаю, кто он! Хватит уже спрашивать! Раздражение дало о себе знать, и когда я вышел из кабинета врача, хлопнув дверью, и когда я вновь увидел около своей палаты темноту грустных глаз человека, которого я предпочел забыть, а он все так же светился передо мной. – Уйди! – прорычал я, грубо затащив парня в палату и прижав его к стене. – Исчезни! – Не могу! – Тебе помочь? – Я сам себе помогу, и ты вспомнишь все, что нас связывает! – Донхэ отвечал под стать мне – в голосе не было испуга, но и в отличие от меня он не грубил. Мне не нравилось его спокойствие, еще больше – уверенность. – Когда-то связывало! – И будет связывать всегда! – подогнав смысл сказанных мной слов под себя, что получилось совсем не так, как мне хотелось, Хэ ловко поменял нас местами, прижав меня в стене, и, втянув воздух около моей шеи, отошел в сторону. – Пока ты не вспомнишь, я буду рядом. – А если я и не вспомню? – Я знаю твои слабости, я заставлю тебя вспомнить! – Я сам не знаю своих слабостей, и ты, человек, абсолютно мне неизвестный и неинтересный, чего-то от меня требуешь? – Почему ты так жесток со мной? – нажим на жалость. Не про меня. – А как иначе? Я тебя не знаю. Если я забыл что-то, а именно тебя, значит, я не хотел тебя помнить, а значит, я не хочу и вспоминать тебя. – Ты не можешь так поступить со мной, ты не можешь оставить меня одного, – еще одна попытка надавить на жалость. – Я тоже один, так что мы квиты. – Мне хватит сил забыть тебя прежнего и начать заново с тобой настоящим. – Я не изменился… – немного неуверенным голосом. – Ты забыл любовь всей своей жизни! Ты не можешь утверждать, что не изменился, – с умным видом Донхэ уселся в кресло, где, по словам ребят, провел последние два месяца. – Расскажи, как мы встретились впервые… – смирившись с поражение в этой схватке, я улегся на койку спиной к парню. – Попробую заснуть… – Первый, второй или третий? – развернувшись к Хэ, я одарил его непонимающе-раздраженным взглядом. – Ну, второй раз мы встретились спустя пять лет после первого, а третий – неделю назад. – Первый! – Ну~ это было… Еще в течение нескольких дней я слушал помимо «Донхэ такой хороший!» рассказы о своей забытой любви, что по сути одно и то же. Как я любил есть мороженое из его рук, хотя сейчас я его не люблю. Оно такое холодное и одинокое в своей полиэтиленовой рубашке-обертке, ледышка из молока с разнообразными вкусами и начинками. Оно похоже на меня. Как я уговаривал его пойти в бассейн, чтобы в середине сеанса погреться под душем в одной кабинке, прижавшись к нему. Донхэ показывал мне свою татуировку, а мне захотелось коснуться замысловатого узора на коже. Та пустота, что в принципе никогда и не кричала о своем присутствии, была заполнена каждодневными посиделками с Донхэ, его рассказами, нежными любящими взглядами, его теплой рукой поверх моей всю ночь и тихими ударами чужого сердца, бьющего немного быстрее простого человеческого. – Почему ты не уходишь? Я ведь не намерен и дальше связывать свою жизнь с тобой. Роль друга рядом с бывшим любовником тебя устроит? – Я тебя чувствую. С каждым днем все лучше. Однажды прошептав мне ночью слова любви, ты помог ощутить ту связь, что с первой встречи появилась между нами. А потом ты порвал эту связь… – на какое-то время в палате воцарилась тишина, пронизанная болью одного человека. – Было до жути больно. Я с трудом сдерживал себя, чтобы не натворить чего… После аварии все стало вставать на свои места. Сейчас твоя душа возвращается ко мне. Я не смог долго смотреть в глаза Донхэ, поднялся на ноги и оправился к выходу из палаты. – Просто пойми, слушая твои истории о нас, я слышу рассказ о чужой жизни, не о моей, – у самой двери, схватившись за ручку, проговорил я. – Будто книгу читаю, не более. Как ни крути, я тебя не знаю. Я не помню тебя! «Я не помню тебя» – вторило тогда сердце разуму. Так и не повернувшись к парню лицом, крепко сжимая одну руку в кулак, а другую на дверной ручке и зажмуривая глаза. Еще какое-то время простояв так, я дернул ручку и, открыв дверь в палату, распахнул глаза. – А ты что здесь делаешь? – с нескрываемой злобой в голосе я буквально выплюнул слова в лицо девушки, которую меньше всего хотел вообще видеть. – Сам как думаешь? – спокойным, но немного подрагивающим голосом и нисколько не обидевшись на меня, проговорила она и вошла в палату с обеспокоенным выражением лица. – Привет, Донхэ. – БёнИ… Я думал, ты поняла, что я больше не хочу тебя здесь видеть. – Я прихожу не к тебе, – между ребятами словно кошка пробежала. Они стреляли взглядами друг в друга, раздражались, слыша голос друг друга, нервно сглатывали, складывая руки на груди. В каком-то смысле было даже смешно смотреть на них. Два маленьких ребенка, делящие сладость, которой в данном случае являлся… Я?! – Донхэ, выйди! – Почему я? – и, правда, ребенок, по глазам которого видно, что он ищет себе оправдание. А в глазах БёнИ лисье коварство, что заставляет меня передернуться всем телом и душой. – А когда-то мы были хорошими друзьями с Донхэ, – проговорила девушка, когда за Хэ закрылась дверь. Не дождавшись какой-либо реакции на свои слова, БёнИ продолжила. – А потом в его жизни появился ты. – Были б друзьями… Я бы не помешал… – Когда любимый тобой человек на твоих же глазах влюбляется в твоего друга, да и к тому же в парня… тут не до дружбы… – Поэтому и говорят, что нет ничего вечного. – Даже твои чувства, Хёк, сломались от боли. – Мои чувства не ломались, и я не виноват, что забыл Хэ. Да в принципе и в том, что сейчас он мне не нужен. – Ты слишком жесток с ним… – Как я еще могу, а? Ты сама что здесь забыла? – повторился я. Меня злило ее присутствие, злила смена выражения ее лица – то услада от жалости Донхэ, то жалость к этой же жалости. – Тебя пришла навестить. – Не надейся, что я и о тебе забыл все. – Эх… жаль. – Я думал, ты все поняла после последней нашей встречи. – Тогда ты обещал мне стать счастливым. – Я счастлив. – Не правда! – Видимо счастью взамен нужно было что-то отдать. – И ты решил, что это что-то твоя любовь? Я не верю, что ты не хочешь его вспоминать… я не верю, что ты забыл его. – Не верь. За дверью палаты раздался грохот, сопровождаемый громкой руганью. Сильным ударом дверь распахнулась, и мне под ноги упали двое мужчин. Один из них соприкасался лопатками с полом, другой сидел поверх первого с занесенным назад кулаком. На мгновение в их глазах блеснул огонь ярости, не свойственный людям. Два разъяренных зверя столкнулись друг с другом. Лица изуродовал гнев. А на руках от напряжения начали проступать вены. – Встал и вышел! Оба! Но они будто не слышали меня, поэтому всю инициативу я взял в свои руки. Парень, что все еще напряженно держал кулак занесенным за спину, вышиб своим телом дверь и улетел в коридор, угрожающе смотря на меня. А Хэ, лежа на полу, выжидал моих дальнейших действий. В его глазах в миг мелькнула ярко оранжевая на границе с красным как огонь искра, которая кругом разошлась от зрачков к ресницам, словно волна на поверхности воды от брошенного в нее камня. И буря стихла. Оба парня поднялись на ноги. Донхэ занял свой стул около моей койки, а тот второй, что распластался на полу в коридоре, прижался боком к косяку и сложил руки на груди. Четыре человека находилось в палате, но лишь злое сопение незнакомого мне парня прерывало тишину. Мне хотелось, чтобы все ушли, но еще больше мне было интересно то, что я только что видел. Нездоровый интерес ученого, в моем случае медика, рвался на свободу, ведь до сегодняшнего случая, я еще никогда не видел таких глаз. – Спектакль окончен? – БёнИ подошла ко мне и попыталась взять меня под локоть, чего у нее не получилось. – Кто ты и что тебе здесь надо? – во взгляде незнакомца появился непроходимый бурелом злости, когда он посмотрел на меня. – Хёк, это Кибом, мой давний друг, – тихий и немного хриплый голос Донхэ. – Последний раз мы виделись еще до нашей с тобой встречи. – Так, мальчики, я наверно пойду, – БёнИ направилась к выходу, оценивающе разглядывая друга Донхэ. – Удачного пути и больше не приходи сюда. – Я все равно еще приду… – Зачем, Бён-а? – Узнаешь… – мне надоели все ее тайны, о которых она не дает мне забыть уже длительное время. И каждый раз, когда она вновь упоминает о них, в ее глазах появляется скорбь. Такая, что я не могу позволить себе забыть о ней, хотя бы из простого человеческого уважения. В голове у меня слишком все перемешалось. Перспектива еще одной встречи с БёнИ совершенно не радовала, к Донхэ появлялось все больше вопросов, которые не хотелось произносить вслух, а свое внутреннее «я» становилось все меньше в том мире, что окружал меня, загоняя в невидимые рамки, название которым память. – Так это из-за него наша связь была разорвана? – когда БёнИ вышла, так называемый Кибом неприлично указал на меня пальцем, неожиданно схватившись за скулу, видимо шок уступил место боли. – Ты сам разорвал ее, – Донхэ же вытирал салфеткой кровь с разбитой губы, – когда бросил меня, бежал, поджав хвост вместе со своим братом. Вы бросили меня одного, зная, что мне не справиться одному с таким количеством охотников. А он, – Донхэ указал на меня, – помог мне, даже не спрашивая ни о чем, он выходил меня, когда я умирал, – с каждым словом его голос становился все громче. – Пять лет мы с ним не виделись, а, встретив меня вновь, он не предъявил ни одной претензии. Он не задавал лишних вопросов. В отличие от тебя. Какое ты вообще право имеешь так разговаривать со мной? – совсем сорвавшись на крик, – с нами, черт возьми! – Прости… Я тоже многое пережил за то время, что мы не виделись, – словно поджав хвост, Кибом извиняющейся улыбкой уткнулся в пол. – Расскажешь потом. Недовольно фыркнув и что-то пробурчав себе под нос, парень вышел из палаты, оставляя меня наедине с Донхэ, а затем исчез и с территории больницы. А Хэ, усевшись на подоконник, до самой ночи смотрел в окно, игнорируя всех, кто пытался с ним заговорить, в том числе и меня. В моей же голове крутились не дающие мне покоя мысли. Этот парень, Кибом, был похож на дикого зверька, который не доверял людям, боялся их. И в тоже время от него исходила сильная энергия, схожая с энергией Донхэ. Они были даже похожи, не внешне, а запахом, ритмом биения сердца, грубыми мышцами, проступающими через кожу. Он был красив, завораживал своей улыбкой, если подобный его оскал можно было бы ей назвать. Но по сравнению с домашним Донхэ, Кибом был диким, дерзким и грубым. Что вызывало во мне интерес. – Почему ты раньше не назвался настоящим именем? Двор больницы, высокое ветвистое дерево без единого листочка на нем, недавно покрашенная, но уже высохшая скамья. И тихий, прерываемый шорохом зимнего ветра по покрытым инеем поверхностям, разговор матери с ее сыном. Моей мамы со мной. – Это привычка и некое недоверие к людям. Раньше я часто танцевал в клубе Хичоля, там меня все знали как Ынхёка. Серебряного мальчика с безграничным желанием и не сбиваемым стремлением завоевать золото. Ко мне часто подходили знакомиться, а мне не хотелось, чтобы посторонние люди знали что-либо обо мне. Вот я и закрылся от них под псевдонимом Ынхёк. Стал вести себя более дерзко, раскрепощено, вызывающе. Я даже привык к этому, и подобное поведение стало частью меня, ХёкДже. Может я от ХёкДже и хотел спрятаться. Ведь этот парень был сиротой, он любил девушку, которая не воспринимала его, как своего возлюбленного, у него не было мечты, кроме гонки за авторитетом своего, как он думал, приемного отца. Он был жалок, но я был им. А тут… С детства я любил танцевать, но никогда не хотел показывать себя публике. Но вдруг сломался. Хичоль дал мне сцену, местную славу и главное – новое имя. Будучи на виду у всех, я был уверен, что меня под маской никто не узнает. А потом исчез тот милый ХёкДже, уступив место в своем теле Ынхёку. Я начал забывать свое настоящее имя и всем представлялся под псевдонимом. А когда встретил Сору, а потом и тебя, хотелось сказать: «Привет! Меня зовут Ли ХёкДже!». Даже прокричать. Но я не мог. Все, что не делается, все к лучшему. Как бы банально не звучала эта фраза, я живу, опираясь на нее. С окончанием моего длинного монолога наступило молчание, вновь прерываемое невнятными репликами холодного ветра, сильными потоками проносившегося мимо нас. Мама сжимала в своих руках мою руку, согревая родным теплом. Ее сердце периодически начинало биться быстрее, и она тихо всхлипывала в тот момент, поднимая одну руку к лицу, а затем вновь накрывала ей мою. А я на какой-то момент застрял мыслями в прошлом, где я когда-то был Ынхёком, серебряным мальчиком, днем работающим в больнице приемного отца, вечером танцующим в клубе, и то, чем я отличался от золота – ночью имеющим многочисленные одноразовые связи с абсолютно незнакомыми мне людьми. У меня не было цели, не было мечты. И нет до сих пор. – Сынок, – потрепав меня за плечо, мама обхватила мое лицо руками и повернула его к себе, большими пальцами вытирая с него дорожки слез, которых я не чувствовал до этого момента. – Я рада, что у тебя есть хороший друг. Держись за него пока он рядом. – Хичоль? – Нет. Но к слову о нем. Ты бы видел, каким злым он ходил, пока ты был в коме. А когда ты очнулся, я подумала, что до того времени это были лишь мелкие зародыши всей его злости. Он на беса стал похож. Глаза загорелись, улыбка на лице подобна улыбке Джокера, метался в коридоре от стены к стене, готовый избить кого угодно. – В этом весь Хиним. Хитрый лис с мнимыми замашками дьявола. На самом деле он мягкосердечен, своенравен и уязвим в своем одиночестве. – Сора того же мнения о нем. – А ты о ком говорила-то? – зная, о ком шла речь, не желая о нем что-либо слышать, я все равно продолжал спрашивать. – О Донхэ? – Да. Хоть есть и один немаловажный момент, из-за которого он мне не нравится, все же этот парень хороший друг, и я благодарна ему, что в те дни, когда меня не было с тобой, он был рядом. Кажется, что это его тепло вывело тебя из того мира, где ты пробыл два месяца. – Что именно тебя в нем не устраивает? – мне было интересно, затрагивает ли неприязнь мамы не совсем традиционную ориентацию в выборе партнера, или же это куда глубже, чем может казаться. – Он не такой как все, – это я знаю, – что ставит и тебя в некую… опасность?! – Мам, ты что-нибудь знаешь об охотниках? – неожиданный даже для меня самого вопрос сорвался с моих губ. – Почему..? – удивленно и с небольшим испугом женщина посмотрела на меня. – Почему тебе это интересно? – Мой друг детства, Джоу Ми, охотник. Я из рода охотников. Кто я, мам? – Давай позже об этом поговорим? – Почему не сейчас? – несколько раздраженно с моей стороны. – Донхэ идет, – простой ответ, успокоивший весь мой пыл. Повернув голову в сторону, куда смотрела мама, я увидел на стоянке знакомую фигуру человека, вылезавшего из машины. – Откуда ты..? – даже я не сразу почувствовал появление Донхэ. На следующее утро после прихода Кибома, я проснулся, не увидев привычной картины – Хэ, спящий в полусидящем положении, опустив голову на мою руку. По еле чувствующемуся запаху его туалетной воды можно было сказать, что он ушел еще ночью, а может, и как только я заснул. А объявился вот сейчас, три дня спустя. Был ли я зол? Я убеждал себя, что не должен был злиться. А ту часть гнева, что во мне все же просыпалась при виде его, я списывал на то, что просто не хочу его видеть, а он все равно приходит. – Он просил меня посидеть с тобой, пока сам не приедет. – Зачем ему это… – Ну, я пойду, мне неуютно в его присутствии. – Может, лучше ты останешься, а он уйдет? – Думаю, вы хотите побыть вдвоем. – О чем ты, мам? У меня нет желания находиться с ним рядом. Нас ничего не связывает. А ты… – А я твоя мама. И я знаю, что вы были не просто друзьями. И ты был куда счастливее, чем сейчас. Этот парень, – мама кивнула в сторону, где уже совсем близко к нам шел Хэ, – он хочет вернуть тебе твое счастье. – А если я не хочу вспоминать его? – А я не говорила, чтобы ты его вспоминал. – Тогда что? – Начни заново, – еще один человек говорит мне начать заново. Что начинать-то? – Не с ним… – Почему? – Просто не с ним… – Ты меня так недолюбливаешь? – я вздрогнул от руки опустившейся мне на плечо, от голоса, раздавшегося позади, от тихого смешка мамы, которая, кивнув Донхэ и на несколько секунд сжав мою руку, поднялась и пошла в ту сторону, откуда пришел Хэ. – Что тебе опять надо? Если уходишь, уходи навсегда. Я почти забыл тебя снова. – Я больше не уйду, не попрощавшись. – Больше не возвращайся! Что я нес? Я сам себе казался ревнивым и обиженным ребенком. А как это смотрелось со стороны… Донхэ, посмеиваясь, наблюдал за мной, шурша ручками пакета, из которого виднелись бутылочки с клубничным молоком и круассаны, которые я так в недавнем прошлом перестал любить. – Пошли внутрь, холодно же, – Донхэ пытался посмотреть мне в глаза, но я настойчиво отводил взгляд в сторону. Но, поднявшись со скамьи, я все же последовал за ним, ведомый непонятными мне нитями-связями. Что это тогда было? Тихая ссора с немой обидой как последствие? Почему я так повел себя? Почему после каждого дня, проведенного с Донхэ, я стал все больше привыкать к нему, хотя упрямо не хотел помнить, вспоминать? Почему я не мог контролировать свое тело и разум, когда он прикасался ко мне? Почему у меня на лице появлялась улыбка, стоило ему неуклюже запнуться за сумку, им же небрежно брошенную на пол? Я знал единственный ответ на все эти вопросы, но не хотел не то чтобы вслух его произносить, я не хотел о нем думать. Я хотел его забыть, также, как когда-то забыл Донхэ. http://s54.radikal.ru/i146/1006/54/c412d903a43e.jpg