Вой в ночи

Машину тряхнуло мощным потоком воздуха, созданным проехавшей мимо другой машиной, и я проснулся, сидя на водительском сидении. Рядом сопел Кибом, прислонившись щекой к боковому стеклу и скрестив руки на груди. На заднем же сидении Донхэ, прикрыв глаза, медленно перебирал прядки волос ХёкАна, лежащего у него на коленях. Проснувшись рано утром оттого, что на пути в туалет не совсем трезвый Кибом умудрился споткнуться об абсолютно ровную поверхность пола и упасть, с грохотом утянув за собой полотно в деревянной раме, мы решили не терять времени зря и отвести его Итуку. По закону подлости не успели на поезд буквально на пару минут. Поэтому ожидание следующего провели в машине, занимаясь своими делами во сне. Все как один вырубились, стоило занять более-менее удобное положение на сидениях. – Сколько нам еще ждать? – Донхэ будто чувствовал, что я наблюдаю за ним через зеркало заднего вида. – Полчаса, – прочистив горло, отчего проснулся Кибом, ответил я. – Пойду что-нибудь в дорогу куплю. – Я с тобой схожу. – Не стоит… Лучше не оставлять ХёкАна одного… Выражал ли я своими словами недоверие к Кибому? Скорее нет, чем да. Но недоверие было услышано, судя по расстроенным лицам. Несколько шумных, беспокойных часов в режиме «Папа-смотри-какое-дерево… река, гора, столб, домик», затем еще парочка пешим ходом с ребенком на руках и я, вымотанный, наконец, лежал, расслабившись, в горячей воде горного источника. – Странно, что ты без Шивона… – А почему я должен быть с ним? – Вы последнее время часто вместе. – Ревнуешь? – Нет, но вы оба могли бы больше времени уделить своему другу. – Шивон, – Джоу Ми пересел ближе ко мне так, что я мог его видеть – клубы пара не мешали. – Он сейчас усердно работает, большой проект, – в глазах мелькнуло что-то похожее на разочарование. – Я устал от него, – кажется, я ошибся. – Он постоянно рядом, часто звонит без дела, куда-либо приглашает: прогуляться, в клуб. А я не привык к такому. – Знакомо… – Вы с Донхэ любите друг друга! – уверенный восклик сорвался с губ парня, которые он сразу прикрыл ладонью, начиная энергично жестикулировать свободной рукой. – Нууу, даже если ты его не помнишь, все равно когда-нибудь все встанет на свои места. – Я не хочу возвращаться к старому… – Так заимей новое. Слова. Самое простое, на что мы способны. Даже молчание сложнее. А так легко сказать: «Я всегда буду любить тебя». Но по пальцам можно пересчитать выполненные обещания. Чувства – злейший враг. Они же величайшее удовольствие. Проснувшись на следующее утро в пустой комнате – никого уже не было, я спустился на первый этаж большого особняка Итука и Канина. В свободном зале-гостиной с большими окнами, трещащим камином и чучелами на стенах одиноко сидел один из хозяев и наблюдал за парнями, резвящимися во дворе. ХёкАн, Донхэ и Кибом играли против Джоу Ми и Канина в только им понятную игру. Видеть их улыбки, чувствовать их свободу и раскрепощенность, слышать радужный заразительный смех. Было сладостно-приятным для меня. Резвиться вместе с ними еще лучше. Чувствовать, что в тебе нуждаются. Без этого порой и смысла в собственном существовании не найти. Через несколько дней я проснулся уже в своей в постели, раньше времени – в квартире было еще темно. Прошедшим вечером мы вернулись от Итука, оставив Кибома там, и стоило мне принять горизонтальное положение в объятиях одеяла и подушки, как я вырубился. Тихо шлепая босыми ногами по холодной поверхности ламината, я вышел из своей комнаты и направился в гостиную, потирая рукой глаза. В зале на диване спали ХёкАн и Донхэ. Мальчишка прижимался к молодому мужчине, устроив на его теле части своих конечностей. Смотря на них, я понимал, что совсем не похож на отца маленького ребенка, я все еще боюсь детей. Но отцовские чувства не давали мне отречься от ХёкАна, не позволяли свернуть с пути. Пройдет время и все само собой наладится. А пока не стоит мешать чуткому сну Хэ и сына своим наблюдением со стороны за ними. Но даже стоя под прохладным душем, я не мог забыть той картины в гостиной. Сын себя уютнее чувствует с Донхэ, чем со мной. Больно. Чуть-чуть, но больно. Где-то между ребер саднит, а в глотке ком. А вдруг мы никогда не сблизимся?! От неприятных мыслей меня отвлек ХёкАн, влетевший в ванную и принесший с собой холодный сухой воздух. – Папа, а где дядя Донхэ? – мальчишка вцепился в мою ногу, чуть не стянув с меня полотенце – единственное, что было на мне. – Мы вчера старались не шуметь, чтобы тебя не разбудить. Ты так быстро заснул. Дядя Донхэ сказал, что ты сильно устал. – Для начала, доброе утро, сынок, – ХёкАн так быстро и по-детски невнятно говорил, что я не успевал вставить и слова. Мило улыбнувшись, я наклонился и поцеловал парнишку в макушку, разворачивая его к раковине. – Умывайся. А Донхэ… он уже ушел? – Я когда проснулся… – сын начал рассказывать, прерываясь на то, чтобы набирать в ковшичек из ладошек воду и окунать в него личико. – Его уже не было… Я пошел в твою комнату… Там вдруг погас свет… Но, когда я туда зашел… Там никого не было… Только шторка качалась. Молодец Донхэ. Другого выхода из квартиры не нашел. К тому же, что он забыл в моей комнате? – Чем займемся сегодня? – Я хочу посмотреть, как ты танцуешь! – даже слишком восторженно. Не так уж я и хорошо танцую. – Но ты же уже… – Я хочу посмотреть еще раз! – на этот раз голос сына прозвучал серьезно, чересчур серьезно для его возраста. – Малыш, – встав на корточки, я обхватил руками маленькие ладошки ХёкАна, – скажи, зачем вы с мамой ходили в больницу? – Мама сказала тебе не говорить… – взгляд мальчишки устремился куда-то мимо меня. – А если я у нее спрошу, она ответит? – Нет, пока я не… – ХёкАн резко осекся и, вырвавшись из моих рук, убежал из ванной комнаты. Поведение сына все больше заставляло меня задуматься. Слишком взрослые для его возраста взгляды и мышления. В нем не чувствовался маленький хрупкий ребенок. Он не открывал буквари, свободно читая книги, предназначенные для старших классов. Он не складывал одну спичку со второй, не делил яблоко на доли, как это делают в начальной школе. ХёкАн спешил познать больше. Спешил побывать везде. Он тянул меня за собой по серым аллеям с блеском инея на деревьях. Задавал много вопросов. Он интересовался каждой безделушкой, которую я бы даже не заметил среди ярких витрин. Он тянулся ко мне, как бы я не ревновал его к другим. Рядом со мной он хватался за мою руку или теребил штанину моих брюк. Садясь за стол, будь то завтрак, обед, молочный коктейль в кафе Соры, заданные на дом упражнения, ХёкАн всегда занимал место рядом со мной, а не напротив, прижимаясь плечом к моему плечу. Поначалу это пугало, но быстро стало жизненно необходимым. Я стал бояться разрыва связи с ним. Она предполагалась слишком болезненной для меня. Услышав откуда-то из гостиной доносящуюся мелодию звонка, которая неизменно нравилась Донхэ, я сбросил вызов и положил свой черненький телефончик на столешницу кухонного гарнитура. Мобильник же, оставленный Хэ, вновь пустил мелодию, и в кухню зашел ХёкАн со своим чудом Джобса у уха. – Дядя Донхэ оставил и свой телефон… – немного огорчившись, малыш сел за стол. – Почему «и»? – в ответ на столе появилась связка ключей с миленькими рыбками-брелочками. – Когда придет, вернем ему, – совсем спокойным голосом, а мысли пробивал вопрос: «Куда, черт его побери, свалил Донхэ?». – Что будем кушать на завтрак? – ставя перед ребенком стакан подогретого молока. – Может… лучше в кафе позавтракаем? – Сыыына, да умею я готовить! – вполне правдивые слова с наигранной возмущенностью. – Как же, – с усмешкой на счастливой мордашке. – Просто я тогда волновался, раз впервые готовил для тебя! – Поэтому ты будто наготове стоял с лопаточкой и полотенцем в руках над подгорающей яичницей? – Там же желток еще не поджаренный был! – все оправдывался я. – Ага, а огонь сбавить не додумался? – Ладно, я первый раз жарил яйца! Откуда ты только такой умный?! – Мама говорит, аист принес. – А про капусту она ничего не говорила? – с сарказмом в голосе спросил я. Мне все еще было неприятно упоминание о БёнИ, хотя я понимал, что ребенок всегда будет помнить о своей матери и вполне естественно, что он часто говорит о ней. – Я жевал капустный лист. – Как гусеница что ли? – Гусеницы вырастают красивыми бабочками, – в глазах ХёкАна появилась грусть, а на слове «вырастают» он запнулся. – Главное, чтобы приличными, – усмехнувшись малопонятной ребенку шутке, я налил свежесваренный кофе в свою любимую кружку с китайскими иероглифами и дал ребенку пару поджаренных тостов с джемом. – Пока так, чуть позже вкуснее позавтракаем. А пока пойдем поглядим, что нам скажет телевизор. Ближе к вечеру мы с сыном добрались до клуба Хичоля, где я всегда разминался перед выступлениями, ставил новые танцы. Поднявшись к тренировочному залу, я лоб в лоб столкнулся с хозяином, выходящим из него с как обычно довольной ухмылкой на лице. – Привет, мелкий! – Хиним по-мужски протянул сыну раскрытую ладонь. – Я не мелкий! – вскрикнув, ХёкАн со всей своей детской силой сжал руку Хи, на что тот наигранно-болезненно застонал, встав перед ребенком на корточки. – А ты силен! Прям как твой папа. – А вы как думали!? Я же его сын! – с победной гордостью, задрав подбородок к потолку. Отпустив руку Хи, ХёкАн отошел от него, обвивая своими ручками мою ногу. – Там занято? – указывая на входную в зал дверь, я вопросительно посмотрел на Хинима. – Да, но думаю, вы не помешаете друг другу, – Хичоль поднялся с корточек и, похлопав меня по плечу, собрался уходить. – Ах да! ХёкАн, не хочешь посмотреть на моих новых рыбок? Они во-оот такие, – разведя руки в стороны на метр друг от друга, Хичоль начал медленно уменьшать расстояние между ними до реального десятисантиметрового размера рыбок. Эффект на детское сознание все же был произведен. ХёкАн в припрыжку побежал за удаляющимся в президентский кабинет Хинимом, оставив меня наедине с до сих пор неизвестным мне человеком – его запах был незнакомым и трудноотличим среди множества ароматов от приторно сладкого до древесно-мускусного. Открыв дверь, я увидел знакомый силуэт, танцующий под медленную, но довольно громкую музыку, практически в кромешной темноте. Лишь пара лучей света попадала в помещение из занавешенных плотными шторами окон и, отражаясь в больших зеркалах, играли на теле парня, изредка пробегая по его лицу. – Давно здесь? – Донхэ открыл одно окно, когда музыка закончилась. – Да нет, – и я напел несколько слов из проигравшей песни. – От тебя за версту несет… эм… – Сам знаю. Кроме этого винегрета запахов ничего не чувствую, – как и я не чувствую родного запаха Донхэ. – Новую туалетную воду выбирал? – Нет, подарок в парфюмерном искали. – Ммм, с кем же? – несколько не здоровый интерес с моей стороны, которой подобает быть совершенно незаинтересованной. – Канин приезжал, скоро свадьба у Итука. – Что? А разве они не вместе? Ну в смысле… Канин и Итук не встречаются? – А должны? – последняя штора была открыта, а тихая мелодия вновь полилась из колонок. – Они как братья, но этих двух мужланов не привлекает ничего, кроме хрупкой нежности миловидных девушек. – Тебе бы тоже не помешала. – Ты совсем не похож на девушку, – пробежавшись взглядом по моему отражению в зеркале, Донхэ сел на пол около стены и, сложив руки на согнутые в коленях ноги, устало склонил голову. Я же уселся рядом с ним, протягивая ему бутылку с водой, взятую из его рюкзака. – Да я и не девушка, – без лишней эмоциональности. Последнее время я совершенно не воспринимаю поддевки Хэ, если это можно так назвать. – Скажи, что ты делал в моей комнате сегодня утром и почему вышел через… окно? – А ты хотел, чтобы я твоему сыну сказал, что люблю его папу так же, как и его мама любит папу? – сначала я задумался над словами Донхэ, в мыслях даже рука потянулась к затылку, чтобы почесать его, но осекся, поняв бессмысленность сказанного. – Ты мог вообще ничего не говорить, подозрений бы меньше было. И ты ушел от ответа. Поднявшись с пола, Донхэ засунул руку в задний карман своих брюк и вытащил цепочку с серебристым кулончиком на ней, которым оказалась пуля. Одна из тех, что лежали у меня в ящике с письмом и окровавленным осколком стекла. Маленькая серебряная пуля с резным рисунком в виде черепа волка. Пуля, используемая охотниками для поимки… – Ты все еще хранишь их… Значит ли это что-то? – Донхэ с каким-то замиранием посмотрел на меня. И что же он ожидал услышать?! По легенде я ничего не помню, просто вещица, хранящаяся у меня в шкафу. – Хэ… – ХёкДже! – в зал влетел запыхавшийся Хичоль с испуганными глазами. – Твой сын… он… он вдруг потерял сознание. – Как..? – я не понимал, что могло произойти за те десять минут, что мы с ним не виделись. – Пошли быстрее! – крик Донхэ прозвучал где-то глубоко в моем сознании. Я чувствовал, как меня схватили за руку и потащили за собой по широким коридорам. Еле успевая переставлять в нужном порядке ноги, я думал только об одном – лишь бы с сыном все было в порядке. Через десяток минут мы неслись на машине Хичоля на уровне со скорой помощью. Обгоняли вместе с ней по встречной полосе мешающиеся на пути легковушки. Вместе нарушали только для нее законные правила дорожного движения. Проезжали на красный стоп-сигнал светофора, ехали против шерсти по улицам с односторонним движением. Все то время, что мы добирались до больницы, я до боли даже в собственных пальцах сжимал руку Донхэ. А он не издавал ни единого жалобно-болезненного стона, только крепче сжимая мою руку в ответ. Я чувствовал его рядом, чувствовал его немую поддержку, и мне этого было достаточно. В последний раз, когда я так спешил в больницу, умер мой хороший друг, увековечив память о себе в всегда каменной частичке моего сердца. Что может быть на этот раз? – Поэтому ты молчала, что родила сына? У него было всего несколько лет жизни, а ты все равно молчала? – я был зол, еще больше напуган, растерян. Только узнав о существовании своего сына, я тут же должен был его потерять. Разве есть справедливость?! – Я… – Что ты? Ты понимаешь, что я, его отец, мог бы изучить его болезнь, найти способ лечения. Я бы костьми лег, но сделал бы все возможное! А сейчас, ты поставила меня перед фактом! Наш, слышишь, наш с тобой сын при смерти. И ни-че-го уже не сделать! – Ты бы ничего и не сделал… – Мы уже не можем этого знать точно! – я продолжал кричать, забыв, что нахожусь в больнице. Донхэ постоянно меня одергивал, но я не обращал на это внимания. В тот момент рушилось все, чего я так хотел, когда-либо желал. Созданная не мной жизнь по кусочкам рассыпалась, пылью улетая в прошлое, которое уже было не вернуть. Мои родители… я не сам их нашел, счастливое стечение обстоятельств, не больше. Один всегда был рядом, другой вдали. Встретившись, они вновь отдалились, пусть и территориально. Они все еще не знали, что у меня есть сын, и, возможно, не узнают. Сора. Сейчас я чувствовал себя провинившимся младшим братиком, который слишком долго молчал. Мои друзья. Их жизни менялись, независимо от меня. Большинство из них нашли свои дороги, а я потерял… или еще потеряю.

«Его организм по непонятным нам причинам разрушает сам себя. Были попытки предотвратить этот процесс, но рецидив… он был неизбежен. Это не болезнь возвращалась, это было естественное состояние. Но когда вы приходили с ним в последний раз, результаты показали, что все в норме. Сейчас вновь его клетки рушатся. Остается лишь ждать, старые методы не помогут», – врач явно что-то не договаривал, но суть была ясна. Мой сын умирает.

Заверенный словами Донхэ, что если что-то изменится, он мне сообщит, я бежал из больницы. Не мог находиться в том месте. Там меня убивала собственная беспомощность. Там я не мог показать каких-либо других чувств, кроме злости и отчаяния. И лишь закрыв за собой входную дверь своей квартиры и уткнувшись лицом в шерсть Тэа, я позволил себе обронить маску безмятежности и пролить слезу. Кроме собаки меня никто не видел, кроме нее никто не мог поведать о моем разбитом состоянии. Было крайне странным проснуться утром на диване в гостиной под кучей бумаг истории болезни ХёкАна, взятых мной прошедшим вечером у главврача. Я забыл уже, когда последний раз работал по своему профилю. Еще более странным было проснуться с четким осознанием того, что сыну не жить. Не прощупываемый пульс, крайне слабая активность большинства органов, не реагирующие на свет зрачки и невпопад бьющееся сердечко, то и дело обрывающееся в «не-жизнь». Последние анализы вводили в заблуждение – при таких результатах просто напросто уже не живут. А сын продолжал еле уловимо дышать. Неожиданно и резко сознание начало мутнеть. Тонкие нити паутины, распущенные мной в сторону больницы, лопаться. В глазах потемнело, а каждая клеточка загорелась черным пламенем смерти. Я проваливался в бездну, сгорая в жаре собственной крови. Путаясь в ошметках оборванных связей и сжимаясь всем телом от невыносимой боли, я потерял сознание. Медленно возвращаясь к реальности, я слышал, как где-то недалеко вибрирует телефон, как бьется стекло о жесткую поверхность. Слышал быстрые шаги из моей комнаты, а затем так долго любимый мною голос с моим именем прозвучал совсем близко от меня. – Донхэ…– с усилием приподнимаясь на локтях, я отчаянно пытался сфокусироваться на лице парня. Мышцы скручивало судорогой, кости ломало изнутри. На глаза давило кровяным давлением, разрывающим сосуды. Но сознание подсказывало, что это лишь иллюзия. Хоть я и не мог ее развеять. – Ты третий раз уже это окно выбиваешь в моей комнате… – Хёк, твой сын… – несмотря на удивление моим словам, с болью в голосе произнес Хэ. – Знаю… Думая, что однажды мы с ХёкАном станем ближе, что мне легче будет с ним общаться, что я перестану чувствовать неловкость рядом с ним, я не знал, что дорога в когда-нибудь ведет в никуда.