Со мною вот что происходит...

Не теряйте надежду – все романы оказываются неудачными, пока не найдешь то, что нужно. Гиллиан Флинн. Темные места

      Две недели назад       Еще один день в школе Дистрикта-12. Типичное утро. Типичный вопрос. Моя популярность среди местного населения, кажется, до сих пор не дает покоя жителям, но мне отчего-то приятно. Наверное, потому что детям не соврешь, они всегда чувствуют подвох и фальшь. Я им никогда не лгу.       - Мисс Эвердин, мисс Эвердин, а можно задать Вам личный вопрос? – игриво спрашивает меня главный заводила класса.       - Конечно, Нейтен, прошу. Вы все знаете, что у меня нет от вас секретов.       - Вы рассказывали нам сегодня о страшном романе Мэри Шелли 1. А какой Ваш любимый ужастик?       - Моя жизнь, – думаю, я произнесла это с чрезмерной грустью, но моя улыбка не меркнет. Я научилась улыбаться в шестнадцать лет. Спасибо, Эффи, я никогда тебя не забуду.       Звенит звонок. Я благодарю моих младших коллег за чудесно проведенное время, ведь благодаря им я расцветаю, как те генномодифицированные розы в саду у Сноу. Никогда не забуду их стойкого, удушающего, тошнотворного аромата, от которого меня выворачивало наизнанку.       - Спасибо, не забудьте, на следующей неделе мы читаем Оскара Уайльда.       Собираю свои вещи, выхожу из здания школы, сажусь на свой еще непотрепанный временем велосипед и верчу педали по направлению к дому в Деревне Победителей. Останавливаюсь, дверь, как всегда, открыта. Идиотская привычка.       - Хеймитч, ты дома? Хеймитч? – в нос мне ударяют алкогольные пары, пропитывающие, кажется, весь воздух в огромном доме моего ментора.       - А, солнышко, это ты? Убила парочку детишек и снова бежишь ко мне за советом?       - Оставила их тебе на десерт, – я пытаюсь открыть окно, но сильная рука Хеймитча останавливает меня.       - Мы сегодня не в духе. Что стряслось, детка? Снова война грядет, а ты не хочешь в ней участвовать? – иногда меня поражает степень саркастичного бреда, которая может заполнить его не протрезвевшую голову, но как бы я не билась над ним, ничего не помогает. Судя по всему, годы ликерной зависимости дают о себе знать.       - По ком звонит колокол? – он непонимающе смотрит мне в глаза. - За что пьем сегодня, Хеймитч? – он еле стоит на ногах, поэтому мне не остается ничего кроме как отвести его до дивана в гостиной. В спальню на второй этаж я его при всем желании не затащу.       Типичный вечер. Типичный ужин на двоих, потому что у себя я никогда не готовлю, только в доме Хеймитча. Странно, но мне кажется, что только забота о нем заставляет меня употреблять пищу. И еще этот вопрос, когда я прихожу с работы: «Ты поел, пока меня не было?» И его бесконечный ответ нет изо дня в день.       Типичный вечер. Типичные новости, от которых хочется лезть на стенку, когда я включаю новенький телевизор из электронного рая, Дистрикта-3. Хотя нет, что-то привлекает мое внимание. Пит.       Самый завидный жених Капитолия и всего Панема, Пит Мелларк, снова свободен. Его очаровательная спутница, капитолийская певица, Кассандра Керроу, опровергла слухи об их возможном романе, появившиеся в прессе после благотворительного концерта в поддержку детей-сирот. Напомним, что господин Мелларк приобрел известность в 16 лет благодаря своему участию в бесчеловечно-зверских 74 Голодных Играх, уносивших каждый год жизни больше двух десятков детей из всех дистриктов Панема. Именно 74 Голодные Игры останутся в нашей памяти как «Игры, которые изменили каждого»…       - А наш мальчик не теряет времени даром… – голос протрезвевшего Хеймитча, стоящего за моей спиной, возвращает в реальность двухлетней давности, когда я попрощалась с Питом в одной из капитолийских больниц под пристальным вниманием нашего общего лечащего врача, доктора Аурелия.       - Ну вот, кажется, и все, – сказала я тогда ему на прощание.       - Знаю, Аурелий, Вы не разрешили говорить нам наедине, но это очень важно, – обратился Пит к доктору, – у меня потом не будет возможности…       - Хорошо, хорошо, только если что-нибудь произойдет, вся ответственность падает на тебя Китнисс, – и вышел за дверь. Наконец-то он оставил нас в покое.       - Китнисс… Я не хочу причинять тебе вред, ты и так слишком много страдала из-за меня, из-за всей этой чертовой истории, – его взгляд на секунду вновь приобрел яростное, рассеянное выражение. – Я ни о чем не прошу тебя, просто хочу, чтобы ты была счастлива со своим… ну, не важно. Что ты намерена делать теперь? После войны?       Знаю, что не должна была так говорить, знаю, что должна была остаться с ним, помочь ему победить недуг. Но не смогла. Мне было не страшно, нет. Я просто снова не знала, о чем с ним говорить, после всего того, что произошло между нами. Война опустошила нас. Лишила всех чувств, осталась только невыносимая боль. И мне было больно, больно смотреть, больно видеть его другим. Он никогда не станет прежним. Я должна отпустить его. Уверена, он будет счастлив. Он хороший человек, просто я не та, кто нужен ему сейчас. Когда бы то ни было.       Он просил меня остаться, а я хотела уехать. Забыть. Забыть его лицо, его глаза, его улыбку, потому что единственное, что еще могло бы ранить меня, это его отчужденность, его холодность ко мне. Наверное, я начала сходить с ума, потому что моим единственным кошмаром после возвращения в Двенадцатый стал он. Я видела его каждую ночь, и каждую ночь он говорил со мной как наяву. Он обещал, что всегда будет со мной. Он сдержал обещание, навсегда поселившись в моей голове. Навсегда.       А потом, уже в поезде, который вез меня обратно домой, в Дистрикт-12, Хеймитч отчитывал меня как маленькую девочку, которой я так и не успела побывать из-за гибели отца, из-за голода, из-за игр, из-за революции и, наконец, из-за войны.       - Черт побери, Китнисс, когда ты уже перестанешь себя жалеть и начнешь бороться за него? – он говорил это так, будто я никогда не хотела вернуть его, моего мальчика с хлебом, как будто всё от начала до конца было ложью, не принесшей долгожданного спасения. Только теперь я поняла, что тот, кто был мне безмерно нужен все эти годы, навеки утрачен.       - Даже не упомянули обо мне, как будто меня и не было, – наверное, Хеймитч почувствовал небывалую горечь в моем голосе, а потому он, как обычно, притянул меня к себе, чтобы обнять. Теперь он часто так делал. Скорее всего, ему было неловко видеть меня такой раздавленной, такой жалкой. Когда-то я могла позволить себе рвать, метать, кричать, кусаться. Все грани истерики в одном флаконе. Но не теперь, теперь меня поглотила апатия. Я так не похожа на себя прежнюю. Сойку-Пересмешницу – символ восстания. Сегодня этот символ, кажется, окончательно растоптан и списан в утиль.       Сегодня       Три дня назад я получила письмо. Он давно мне не писал вот так просто. Ручка, бумага. Он всегда убеждал меня в том, что ничего лучше закорючек на бумаге человечество за века своего существования еще не придумало. В электронных письмах не хватает душевности, а в телефонном звонке стирается грань таинственности между адресатами, так что написанное от руки письмо – лучшее, что он мог мне предложить в нашей долгой разлуке. Он писал мне часто, по письму в неделю, в течение всего его лечения. Полгода назад письма прекратились, и я поняла, что интенсивная терапия Пита подходит к своему логическому завершению. Ремиссия, как выразились его врачи, то есть исчезновение проявлений болезни.       Я никому не сказала о его приезде, даже Хеймитчу, потому что он просил меня не будоражить людей. Он хотел приехать тихо, мирно, спокойно. Как будто это вообще возможно при нашем положении? Я впервые за долгое время почувствовала себя особенной, зная тайну, о которой никто не должен догадаться. Совсем как на арене, когда мы разыгрывали пылко влюбленных. Ну ладно, я разыгрывала.       И я снова иду после работы в его дом, чтобы, уповая на всю надежду, которая только осталась во мне, дать себе еще один шанс. Звоню в дверь, но ее мне открывает отнюдь не Пит.       - Хеймитч, ты-то здесь что делаешь? – с удивлением и одновременно с недоверием спрашиваю я.       - Да, я тоже рад видеть тебя, солнышко. Как уроки?       - Еще не капитулировали. Ты знал, что он приезжает и ничего мне не сказал? – он вопросительно повел бровью. Только один раз я видела его таким. В лифте, когда к нам зашла Джоанна Мейсон.       - Ты знала, что он приезжает и ничего мне не сказала. Плохая девочка. Выпьешь? – он протягивает мне бокал с красным вином, но я отказываюсь. – Он на кухне. Готовит твои любимые сырные булочки. Думал, что ты оденешься как-нибудь иначе. Выпей! – Хеймитч снова сует мне в руки бокал, приходится принять, зорко оглядывает меня с ног до головы, прикидывая, как смотрелось бы на мне одно из моих платьев, пылящихся в шкафу, но я непоколебима: серые брюки и белая рубашка. Что ему не нравится?       Все неправильно. Так не должно быть. Почему он так настойчиво рекомендует мне осушить бокал? Тысячи мыслей проносятся в моей голове. Что-то с Питом? Он болен? Все еще не выносит моего присутствия? Его лечение только усугубило процесс реабилитации? Меня терзают сомнения. Сердце начинает бешено ускоряться в грудной клетке; давно, очень давно я не испытывала подобного. Может он приехал не один? В этом все дело? Он хочет представить свою новую подругу, невесту, или... жену? И вот я уже несусь со всех ног с бокалом красного вина на кухню, распахиваю дверь и вижу его. Он один, раскладывает на красивое блюдо мои любимые сырные булочки.       - Пит, – мое сердце пропускает удар. Он одаривает меня самой сокрушительной улыбкой, которую я могла себе только представить. Я слышу странный звук на заднем дворе его дома. Стук такой будто кто-то колет дрова.       - Китнисс… – он приехал не один. И я, кажется, узнаю мужчину на заднем дворе, который весело машет мне рукой через окно.       Белый кафельный пол орошается кровью. Нет, это не кровь. Просто бокал с вином выпадает из моих рук и с дребезгом разбивается, напоминая о кадрах последнего интервью Пита - окрашенный его кровью пол в студии. Никогда этого не забуду.       Я узнаю человека на заднем дворе. Это Гейл.