Со мною вот что происходит...

      - Она всё еще не понимает, какой эффект производит на людей?       - Мог бы и не спрашивать. Кстати, твой приезд в обнимку с Хоторном ей не понравится. Представляю лицо Китнисс, да она просто взбесится, – солнышко, конечно, особа эксцентричная, но она обладает своими достоинствами. Их не заметить, они засели глубоко под кожу, но если внимательно присмотреться, что же мы обнаружим? Стойкую, непоколебимую женщину с серыми глазами маленькой, одинокой, брошенной девочки, которой нужен защитник.       - Ей это, кстати, не повредит. По твоим рассказам, Хеймитч, у нее здесь все туго. И ты знаешь, это не входило в мои планы. Мы ехали в одном поезде, в соседних купе. Вот он и навязался, – эта бесконечная борьба уже начинает переходить всякие границы.       - Пусть удача всегда будет на вашей стороне, да? – от души улыбаюсь про себя, зная, что прав. Гейл выбрал неподходящее время для появления.       - Все что я знаю: здесь он проездом и уже вечером садится на новый поезд до Тринадцатого.       - До Тринадцатого? Ты уверен?       - Он рассказал какую-то байку насчет того, что будет освещать новости из Тринадцатого дистрикта. Распоряжение Хэвенсби.       Раздается звонок в дверь, и я оставляю Пита на кухне. Вряд ли ему пригодится моя помощь с сырными булочками.       Люблю этот миг. Открывается дверь, а там совсем не тот, кого ты так хотела увидеть, дорогая? Предлагаю ей выпить, а она отказывается, предлагаю еще раз. Принимает бокал красного. Мысленно отмечаю, что она все-таки чертовски хороша. Белая рубашка? Интересный выбор для возможного свидания. Увы, не сегодня, детка.       Снова этот миг, она словно птичка летит навстречу, чему? Счастью, новой возможности? Не опали крылышки, Сойка-Пересмешница.

***

      Наверное, я уже тысячу лет нахожусь в оцепенении, вглядываясь в кровавую лужу на кафеле. Сердце бешено колотится, а я не могу замедлить его ход, словно это еще одна искра, которую я высекла когда-то давно и ее последствие – разрастающееся пламя – наконец докатилось до своего создателя. До меня.       - Прости. Я такая неуклюжая, – кругом осколки и я кидаюсь их собирать. Интересно, что он почувствовал, когда увидел меня?       - Подожди, сейчас принесу тряпку, – Пит улыбается мне уголками губ, но в его голубых глазах я могу разглядеть беспокойство. За меня? За себя? За то, что происходит? Почему так происходит? Я так боюсь, потому что не хочу, не могу себя контролировать. Не знаю, как себя вести в их присутствии. Как будто я снова лежу, зарывшись в шубы, в холодном подвале магазина Тигрис и пытаюсь решить головоломку: кто же – пекарь или охотник? Охотник или пекарь? Бесконечный выбор, но я не могу сделать его сейчас, я не хочу его делать. Я хочу сбежать подальше, туда, где меня никто не найдет, в далекие леса, в чужеземные страны, где никто и никогда не слышал о Сойке-Пересмешнице, погубившей столько ни в чем неповинных жизней.       Он садится на корточки, прикасаясь к моей левой руке своими теплыми губами, совсем как тогда в пещере. Он смотрит в мои глаза и все прежде заготовленные слова испаряются из моей головы. Пустота. Нужно что-то сказать, но вместо этого я просто принимаю у него из рук тряпку и стираю остатки своих воспоминаний. Сегодня они мне не понадобятся.       - Я же говорил, солнышко, после трудного дня нужно выпить, а ты меня снова не послушалась. Тебе бы только добро переводить, – подмигивая Питу, произносит Хеймитч, вовремя появляясь в дверном проеме. – Пошли, Пит сам всё закончит, – и уводит меня из кухни. – Эффект мощный, да, детка?       - Он выглядит совершенно нормальным, – говорю я куда-то в пространство. Я так скучала по нему, по моему мальчику с хлебом, по моему талантливому художнику, по моему… Кто он мне теперь? Кто я ему? Я ничего не понимаю, - поверить не могу, что они оба вернулись, – и Гейл здесь. Не знаю, как посмотрю ему в глаза. И хочу ли я этого вообще?       - Не совсем так. Обнимемся, как в старые добрые времена? – я уже знаю этот маневр. Сейчас он притянет меня поближе и снова нашепчет на ухо, как себя вести, будто мне вновь шестнадцать, и я нуждаюсь в подсказке. Да, так и происходит.       - Слушай внимательно: Гейл здесь проездом, утром ему нужно быть в Тринадцатом, чтобы освещать местные новости. Распоряжение Плутарха, ему не хватает грамотных корреспондентов, – наверное, мое изумление столь велико, что я не могу пошевелиться. Гейл – журналист? Это совсем на него не похоже. Хотя чему удивляться, прошло два года, и жизнь каждого из нас изменилась. Разве не я сейчас работаю в школе? – Пит недавно организовал выставку своих работ в Капитолии и продал почти все свои картины. На полученные средства он собирается открыть в Двенадцатом пекарню на месте той, что принадлежала его отцу. Еще не впала в ступор, дорогая? – слишком много информации, слишком. – Твой мозг успел всё переварить или мне повторить еще раз?       - Я поняла. А как они сюда попали?       - На поезде, солнышко. Ну не на самокате же. Расслабься и попытайся вести себя непринужденно, а то ты как будто под кайфом.       - Хеймитч, помоги мне.       - Очнись, детка. Это не Тур Победителей, – щелкает он пальцами перед моим носом. – Хочу посмотреть, как ты выкрутишься, – мне остается лишь закатить глаза и сыграть по его правилам. Вот только он, кажется, забыл, что я не подчиняюсь правилам.       И вот я гляжу на пылающий камин, сидя неподвижно с очередным бокалом красного вина за пышно сервированным столом, занимающим полгостиной в доме Пита. Оглядываю моих старых знакомых, которые расположились напротив: Хеймитч – в центре, а Гейл с Питом по обе стороны от него. Оглядываю и задаюсь вопросом: «Что здесь, черт возьми, происходит?» Кажется, настоящая Китнисс Эвердин из плоти и крови начинает потихоньку возвращаться из глубин моего сознания, лихорадочно пытаясь найти ответ. Заполнить созданную ею самою брешь. Неужели та девушка, которая почти два года не выходила в лес, не забредала в новый импровизированный Котел, которая сторонилась всех и вся, кроме собственных учеников, редких учителей и Хеймитча – я? Нет, это была не я. Определенно. Настоящая Китнисс – боец, способный броситься в огонь, спасая совершенно незнакомых людей, или пережить смерть Прим снова и снова, лишь закрыв глаза. Но что-то сломалось. Шок, негодование – если бы я сейчас не улыбалась, то выдала бы себя с потрохами, потому что я не знаю, правда, не знаю, как реагировать на столь причудливое скопление небезразличных мне мужчин на квадратный метр. Я не нахожу ответа, лишь тупо улыбаюсь и, не произнося ни звука, пинаю под столом Хеймитча, мысленно прося его помочь. Кажется, он был прав, напиться сейчас лучший способ не слететь с катушек, потому что я не понимаю, отказываюсь верить в то, что это снова происходит со мной. Из обсессивно-компульсивного невроза меня вырывает фраза, брошенная кем-то из моих собеседников, но я не слышу ее. – Что?       - Говорят, ты заканчиваешь третью книгу. Поздравляю, – это не его взгляд. Не моего Пита. Он как будто прожигает меня или это только кажется? – Хотя знаешь, первая часть тебе действительно удалась. Столько иронии. Страница 449. «Пришла добить меня, солнышко?» Вся моя жизнь в четырех словах. Мило. У этой истории будет хэппи энд? Дашь автограф? – он читал мою книгу. Он. Читал. Мою. Книгу. Бросаю взгляд на Хеймитча, а он продолжает молчать, едва сдерживая улыбку, уткнувшись в тарелку, заботливо пододвинутую Питом.       - Хэппи энды оставляют чувство незавершенности, не так ли? Где расписаться?       - Кискисс, – в игру, по-видимому, вступает Гейл, - Хеймитч рассказал, что ты теперь преподаешь. Никогда бы не подумал, что ты на такое способна, – вот она, проблема всех, кто мало-мальски знал меня когда-то. Меня недооценивали. Кто бы мог подумать, что простая девчонка из Шлака станет победительницей Игр, развяжет революцию, одержит победу в войне? И вправду, я на такое неспособна.       Остаток вечера прошел бы в теплой, непринужденной обстановке на грани нервного срыва, если бы не звонок в дверь. Кого еще принесло в наши края? Я, кажется, знаю.       - Я открою, – спешу встать из-за стола, потому что больше не могу выносить пожирающие взгляды со стороны троих мужчин: Хеймитча – испытывающие, Гейла – оценивающие, а Пита – возбуждающие. Я открываю дверь и кого же я вижу?       - Соскучились по мне? – на меня смотрит чудо, а не женщина. Эффи Тринкет собственной персоной, наконец-то ставшая нормальным человеком. Без тонн косметики и парика. Перерожденная Эффи, но не потерявшая своего энтузиазма к работе. Втаскиваю ее одной рукой и закрываю дверь.       - Так, мне срочно нужно уйти. Извинись за меня перед ребятами. Хорошо? – я хватаю шарф и начинаю методично наматывать его на шею.       - А что случилось? Китнисс, девочка моя, как вечеринка? Хеймитч сказал непременно прийти. Как Пит? – я помогаю ей снять розовое пальто, и она остается в персиковом платье, которое дивно сочетается с ее настоящими белокурыми локонами. Всегда бы так.       - Всё отлично, просто не задавай лишних вопросов. Всё, я пошла, – на ходу застегиваю куртку и оказываюсь на улице.       Домой мне нельзя. Туда сразу же примчится Хеймитч и начнет выяснять, что со мной не так, хотя он прекрасно знает что. Мне нужно подумать. Нужно тихое место, которому я еще могу доверять. Лес.

***

      Меня зовут Китнисс Эвердин. Мне 20. Я живу в Дистрикте-12. Это мой дом. Я – Сойка-Пересмешница и из-за меня погибли тысячи людей в моей стране. Моя сестра погибла. Ее убил Сноу. Сноу ли?       Не знаю, почему ноги привели меня сюда. Наверное, потому что здесь я когда-то была счастлива. Недолго. Но все же была. Ведь прошлое нельзя изменить, можно только принять его как данность и жить дальше. Сейчас сидя на скале, которую я когда-то делила с Гейлом, я, кажется, начинаю прозревать.       Что на самом деле случилось на площади, когда я должна была выстрелить в Сноу и таким образом положить конец войне? Говорила ли я с Питом в больнице, когда нас наедине оставил доктор Аурелий, часто звонящий мне из Капитолия, чтобы проверить мое психическое состояние? Почему я не помню, а если и помню, воспоминания кажутся такими нереальными?       Сноу. Он ненавидит меня. И я не убила его. Его приговорил военный трибунал, и я должна была выстрелить в него. Но он не был расстрелян мною или кем бы то ни было. Он погиб в потасовке, которая произошла после одного убийства. Я убила Альму Койн. Ту, которая хотела устроить новые Голодные игры с детьми из Капитолия. И я проголосовала «за». И Хеймитч проголосовал «за». Только это было неважно, я не могла допустить такого снова. Наверное, решение созрело на уровне подсознания, и я поняла, что могу предотвратить новое зло, только лишь убив Альму Койн, и сделала это с большой радостью.       Мой последний разговор с Питом происходил в моем сознании. Я всё решила и мысленно попрощалась с ним в надежде на то, что он будет счастлив. Я просила отпустить меня, а в виски мне била его последняя брошенная фраза: «Не могу». Он снова меня спас тогда, когда я пыталась покончить жизнь самоубийством прямо в прямом эфире. И больше я ничего не помню.       Помню только планолет, который вез меня домой вместе с Хеймитчем и Плутархом. Плутарх был счастлив. Еще бы, шоу удалось. Значит я не возвращалась в Двенадцатый на поезде. Как я могла об этом забыть?       У психики есть удивительное свойство: защищаться. А может я и сейчас нахожусь в каком-то опьяняющем, наркотическом бреду в одной из больниц Капитолия? Не знаю. Что я делала два года? Вернулась в родной Дистрикт, мне было очень трудно, также как и Хеймитчу, потому что возвращение домой – всего лишь вынужденная ссылка, а не выбор. Мне помогали встать на ноги. Сальная Сэй часто навещала меня вместе со своей внучкой. Дистрикт начал оживать.       Что еще я помню? Моя мама сейчас трудится в Дистрикте-4, я это помню. Почему я думала о Капитолии или Тринадцатом? Она бы никогда не осталась на той земле, где убили ее дочь. Мою маленькую Прим.       Гейл живет во Втором. И часто его изображение мелькает в моем телевизоре. Он корреспондент. Да, он работает с Плутархом. А еще он бросил меня, потому что наша последняя встреча так и не состоялась. Или он думал, что это произойдет сегодня?       Уже поздно. Ноги снова ведут меня куда-то. Ах да, я здесь живу. Я открываю дверь и оказываюсь дома. Прохожу в гостиную, падаю на диван и отключаюсь.       Сколько прошло времени? Час, два? Еще не утро. Смотрю на часы. 23:42. Наверное, Гейл уже сел на поезд. Что ж, это была последняя наша встреча.       Слышу стук в дверь. Так обычно стучится Хеймитч, когда у него заканчивается очередная порция бутылок. Он стучится ко мне, потому что знает, что я храню запас.       - Хеймитч, если ты ждешь, что я опять одолжу тебе бутылку, то я торжественно заявляю, что выпивки у меня больше нет. Ты выпил последнее еще на прошлой неделе, – я кричу, что есть мочи, но, кажется, он не слышит меня, а потому продолжает, - сказала же, что нет и нечего стучаться ко мне в дверь на ночь глядя, – стук не прекращается, вот, не буду открывать и всё тут, и снова стук. - Иди ты к черту, Хеймитч! Особенно после сегодняшнего вечера. Ты знаешь почему, – все-таки придется открыть и хоть дать пинка ему на здоровье. – Если ты еще раз заявишься ко мне ни свет ни заря… – и тут я открываю дверь, и что же я вижу?... - Пит? – мое сердце снова непроизвольно пропускает удар. Когда же я вновь научусь справляться с собой?       - Хорошо, что я не Хеймитч, да? – неужели я так громко кричала?       - Хорошо, что у нас немного соседей, иначе бы я всех перебудила. Прости, ты что-то хотел?       - Да, такая глупость, в общем, я решил, что у Хеймитча все равно не найдется… - и тут я замечаю кое-что, что мне не нравится.       - О боже, Пит! Ты порезался. Так много крови.       - Нож соскочил и полоснул прямо по запястью.       - Тебе нужны бинты. Ну что же ты стоишь на пороге? Проходи, пожалуйста, – я бегу на кухню, там у меня припрятана аптечка. Прим с мамой всегда хранили бинты и лекарства на кухне. Прим. Воспоминание о ней заставляет меня продолжать семейную традицию.       Он неспешно проходит, но видя мою растерянность, остается у порога. Пока я суечусь с бинтами и лекарствами, он осматривается, видимо, вспоминая «внутренность» дома.       - Ты совсем не следишь за жилищем, Китнисс, – произносит он, глядя на пустые полки. – Складывается такое впечатление, что в эту часть дома ты не заходишь, – в самую точку, Пит. Молодец. Готовлю только у Хеймитча по мере надобности.       - Ты прав. Я редко бываю у себя. После работы обычно прихожу к Хеймитчу, готовлю ужин. Сюда возвращаюсь только поспать.       - Почему? Хеймитч громко храпит? – на что ты намекаешь, мужчина? Понимаю, но решаю подыграть.       - Не знаю, во всяком случае, храп мне никогда не мешал, – улыбаюсь про себя и уже знаю, о чем он спросит меня. Да, Пит, да, молодец.       - Так, значит, ты с ним? – ты не перестаешь меня забавлять, Пит Мелларк.       - Только с ним я поняла, что значит пылкий, опытный любовник. А что он вытворяет руками… – и тут я больше не могу сдерживаться и начинаю так неистово хохотать, что побуждает и Пита к заливистому смеху. – Неужели ты и вправду думаешь, что я сплю с Хеймитчем? – ладно Гейл, он всегда меня подозревал в каких-то несуществующих связях с Дариусом или Финником, но Пит? Умоляю.       - Давай я сам все скажу, хорошо? – я качаю головой. Попробуй Пит Мелларк, у тебя одна попытка.       - Ты не живешь с Хеймитчем, потому что он не может каждую ночь выносить твои крики от кошмаров. Он сам мне об этом сказал. Он говорил, что вы пытались жить в одном доме, еще в начале возвращения в Двенадцатый. Вы думали, что сможете справиться с одиночеством, но ничего не вышло. Правда или ложь? – и опять этот гнетущий вопрос. Ну, конечно же.       - Правда, – я забинтовываю его руку, предварительно смазав лекарством. К утру рана должна затянуться.       - Я знаю, о чем ты думаешь, – правда? Просвети меня. – Ты думаешь о том, чтобы я остался у тебя на ночь. Правда или ложь?       - А как сам думаешь?       - Думаю, что ты флиртуешь со мной, мисс Эвердин и хочешь затащить в кровать, – вот тут наступает уже его черед смеяться, а мне остается только улыбаться.       - Ну, тогда я отвечу… Правда?       - Лгунья, – чувствую смятение, я ответила ему то, что он ожидал услышать. Странно, как одно слово может изменить ритм сердца или ускорить дыхание. - Уже можно дышать, – я не знаю, что должно было произойти в следующую секунду, чтобы уменьшить напряжение, возросшее между нами, но в прихожей настойчиво звонит телефон. Я срываюсь с места и бегу как будто моя кухня – место преступления.       - Привет, подруга. Еще не спишь? – лесная красавица, как же ты не вовремя.       - Джоанна, доброй ночи.       - Я не вовремя, да?       - Откуда ты знаешь?       - У тебя такой голос как будто тебя отвлекли от секса, – ну да, конечно. Кто о чем, а Джоанна… - А такой голос у тебя может быть в трех случаях: во-первых, если ты пишешь книгу, я знаю, ты ее не пишешь, во-вторых, если ты смотришь свой любимый сериал, я знаю, он уже закончился, отличная была серия, кстати, а ты всё пропустила. Я знаю, что тебя не было дома, потому что видела, что у тебя не горит свет. И, в-третьих, барабанная дробь, если рядом Пит. Пит дышит в спину. Я ошибаюсь?       - Ты следишь за мной?       - Милочка, ты – мисс Предсказуемость. Удивляюсь, как тебя вообще выбрали символом революции. В тебе же совершенно нет веселья. Ни грамма. Пит там? Я угадала? Не доводи меня до инфаркта.       - Не совсем.       - Еще и Гейл здесь? – откуда ты знаешь, Джоанна Мейсон, Дистрикт-7? Когда Хеймитч успел растрепать? - Хотела бы я на это посмотреть. Удачи, детка!       - Стой! Чего ты звонила-то?       - Ты помнишь, что завтра четверг, и мы устраиваем кино-клуб? Ты выбрала фильм?       - Конечно же, выбрала, еще на прошлой неделе. Встретимся завтра?       - До завтра, детка. Нескучной ночки.       - Ты в курсе, что у тебя громкая связь включена? – разговор с Джоанной не для посторонних ушей. Конечно, я не считаю Пита посторонним, но Джоанна… Она необыкновенная девушка. Если бы на Двадцатипятилетии Подавления мне сказали, что мы будем подругами, коллегами, соседями, я бы не поверила. Но сейчас я счастлива, что она есть в моей жизни. Ни от кого я не получала такого позитивного настроя, как от Джоанны. А однажды она меня спасла. Когда я приняла неправильную дозу лекарств. Ирония судьбы: мне всю жизнь спасают жизнь, хоть я этого и не заслуживаю. Она сказала тогда, что мне еще рано умирать, что, наверное, я не выполнила всю свою миссию на земле и что еще остались люди, которые меня любят. Я ей тогда не поверила. Теперь верю.       - Уже да.       - Ты не попрощалась с Гейлом, – почему его это так волнует?       - Мне нечего ему сказать.       - А мне? Тебе есть, что сказать мне? – его глаза наполняются жгучей болью. Я никогда не видела его таким подавленным. Мне столько всего нужно тебе рассказать, но почему-то именно тогда, когда необходимо, слова не приходят. Приходят действия. И я пересекаю комнату, чтобы поцеловать его, вложить в поцелуй всё то, о чем я не могу говорить, хотя очень хочу. Но он останавливает меня.       - Уже поздно. Тебе завтра рано вставать.       - Да, – он целует меня на прощание в лоб и оставляет одну, тихо закрывая за собой дверь. И я понимаю, что если вот сейчас, в эту самую минуту, он переступит порог моего дома, то больше никогда ко мне не вернется. Я жалкая, пустая, но, пожалуйста, не покидай меня. - Пожалуйста, – я кричу, сколько я кричу? Минуту, десять или может час? Звенящая тишина опутывает меня словно сети. Я пытаюсь вырваться, но ничего не получается.