Со мною вот что происходит...

      Я не могу заснуть, даже на пару минут не могу, а когда дрема все-таки атакует меня посреди ночи, мне снится Рута, такая маленькая, беззащитная, но невероятно быстрая, вся окруженная белыми, желтыми и розовыми колосовидными соцветиями, словно юркая птичка, только что вылетевшая из гнезда и приземлившаяся на цветочном лугу.       Мне снится Прим, объятая разрушительным пламенем. Я зову ее, зову отчаянно, словно крикливая белая чайка посреди моря, но мой маленький утенок не отзывается. Он уплывает все дальше и дальше, унося с собой океан искр, которые я когда-то породила.       Мне снится Мадж Андерси. Я вижу ее светлые крылья, будто она птица, взлетающая высоко в небо, парящая надо мной, над Дистриктом-12, над всем Панемом. Может, именно ей суждено было стать Сойкой-Пересмешницей? Может, она не лежала бы сейчас в братской могиле на краю Дистрикта, на Луговине? Может, на ее месте была бы я? Лучше была бы я. Именно мне нужно было быть там, а не здесь, не в теплой постели, оплакивая каждую ночь до рези в глазах невинных людей, которых я больше никогда не увижу.       Я просыпаюсь. Сна ни в одном глазу. 06:27. Надеюсь, этой ночью я не кричала, иначе мое алиби будет всецело уничтожено перед моим таинственным гостем, спящим на диване в гостиной. Пит. Спит ли он сейчас или также как и я не находит себе места в царстве живых и бодрствующих?       Кажется, все тихо. Пит все еще в моем доме или решил пойти к себе? Скоро нужно будет спускаться. Что я скажу ему? Как посмотрю в глаза? Почему я все время нападаю на него, будто он в чем-то виноват передо мной? Тысячи вопросов ютятся в моей беспокойной голове, но я не нахожу им ответа. Никак.       Пора завтракать. Уже семь. Я быстро натягиваю на себя первые попавшиеся брюки, кажется, синие, накидываю белую вязаную кофточку поверх такой же белой майки и иду вниз. На кухне чувствуется какое-то движение, а в воздухе витают приятные, успокаивающие ароматы выпечки и жареного бекона.       - Не спится? – Пит замечает меня и его губы трогает легкая улыбка, а глаза светятся теплом. Кажется, он бодр и свеж, не то, что я, опять не выспалась.       - Решил встать пораньше и приготовить завтрак. – Пит кивает в сторону яичницы-глазуньи и огромного пирога. - Ты говорила, что совсем не ешь дома, но мне удалось найти несколько яиц и бекон. Хочешь кусочек? – Он показывает на пирог, отодвигая для меня стул и приглашая сесть за стол напротив него. Я сажусь, и Пит тут же ставит передо мной увесистую тарелку съестного.       - Да, пожалуйста. А с чем он? – Мне любопытно, но я жутко хочу есть. Не тяни, Пит.       - С сыром и грибами. Чаю? – Я медленно киваю, устремляя свой взгляд на темную жидкость, наполняющую мою чашку. Необыкновенное утро. Я завтракаю с Питом! Вот так просто сидеть рядом, смотреть на него, уплетающего яичницу на моей кухне. Кажется, я мечтала об этом всю свою жизнь. - Тебе нужно на работу к 9:00? – Его взгляд блуждает по моему лицу, пока я пытаюсь поймать гриб со своей тарелки.       - Да. – Что у него спросить? Что ему сказать? Ничего не приходит в голову. - Когда думаешь открывать пекарню?       - В понедельник. Надеюсь, ничего не помешает. – Чувствую, что он хочет что-то спросить, но не решается. В чем дело?       - Пит, давай начистоту: нам надо поговорить, поэтому давай, начинай допрос. – Но он не начинает. Он вообще ничего не делает, чем выбивает прочно устоявшуюся почву под моими ногами. Когда же закончится эта утомительная молчанка и многообещающие переглядывания?       Не успеваю я доесть последние крошки, положенные на мою тарелку, как в дверь кто-то звонит. Хеймитч. Больше некому. Надо открыть.       - Доброе утро, солнышко. – Меня так и подмывает спросить: что вы затеваете, ребята? Но я останавливаю себя. В уме всё звучит неплохо, а вот на деле как-то грубовато. Странное зрелище предстает перед моим взором: немного сонная Джоанна Мейсон со скучающе-нахальным видом, в меру беспечная для раннего утра Эффи Тринкет, не перестающая громко стрекотать о чем-то своем, потому что, судя по всему, ее уже никто не слушает, и трезвый как стеклышко Хеймитч Эбернети собственной персоной. Каждую пятницу он воздерживается от злоупотреблений алкоголем и на то есть объективная причина: бальные танцы – личная инициатива Джоанны и Плутарха – нашего прекрасного и всеми любимого министра связи, который не жалеет ни денег, ни выпивки на поддержание культурного образования населения Двенадцатого.       Шоу всё еще продолжается. Оно никогда не заканчивается, меняются только игроки на шахматной доске. Иногда кукловоды хаотично переставляют фигуры, иногда делают рокировки, но, в общем и целом, ничего существенно не меняется. Джоанна, только благодаря, вернее из-за, нее я и посещаю всю эту самодеятельность. Только так я могу отдать дань уважения родителям этой феноменальной девушки: мать с детства учила ее искусству пластических движений. Джоанна, словно Терпсихора, парит над паркетом, бьет ножкой ножку и посвящает нас в великие премудрости.       - Как спалось? Комары не кусали? – Язвительно бросает мне Хеймитч, пока я оторопело смотрю на наручные часы, впуская нерадивую троицу в дом. Ментор сразу же бросается на кухню и прячется где-то в глубине комнаты. Я не успеваю и словом обмолвиться, как Джо и Эффи тащат меня наверх, с грохотом закрывая дверь в мою спальню и подбираясь к огромному, вместительному шкафу. Все, что в нем лежит, сделано руками Цинны. У меня даже не хватает сил открыть гардероб и найти в нем хоть что-нибудь пристойное. Мне вполне достаточно пары вещей, так ведь нет же, обязательно надо залезть и всё разворошить.       - Вы собираетесь копаться в моих вещах? – Наверное, моему возмущению нет предела, потому что я строю такую недовольно-кислую мину, что даже Эффи не в состоянии совладать с собой.       - Да. – В один голос нагло заявляют мне эти несносные женщины. И что им дома не сидится с утра пораньше? – Сегодня ты будешь выглядеть на все сто, Эвердин. – Джоанна, ты, в самом деле, думаешь, что с этим, - я гляжу на себя в зеркало, - можно что-то сделать? - И не спорь, Китнисс. – Добавляет Эффи, опуская взгляд на мои обгрызенные ногти. Да, родная, здесь не маникюрный салон.       - Вот это меня и пугает. Ладно, делайте, что хотите, я на работу опаздываю. – Пусть делают, что хотят. Я не хочу и не буду специально наряжаться для какой-то глупой вечеринки, сотворенной Хэвенсби только для того, чтобы потешить собственное самолюбие.       Неужели всем недовольная, дерзкая, непослушная, ужасно несносная девчонка, сидящая все это время во мне, возвращается? Хеймитч и компания пытались добиться этого, по меньшей мере, два года, но господин Мелларк нагрянул и в одночасье испортил то, что я так долго создавала. Я возводила неприступную стену. Еще чуть-чуть и она рухнет. Китнисс Эвердин – Сойка-Пересмешница, высекшая искру, которая привела всех к аду, возвращается. И все, что она хочет, – просто жить. Неужели я снова хочу чувствовать дуновение ветра, расплетающего мою косу, мороз, пробирающий до костей, горячий поцелуй на моих губах? Я так хочу жить вопреки всему. Неужели это еще возможно? Неужели я еще способна на подобное проявление чувств?       Я медленно спускаюсь вниз, легко ступая своей охотничьей походкой. Пусть меня никто не услышит. Смотрю на часы. 08:30. Пора на работу. Наматываю шарф, надеваю куртку, хватаю черную кожаную сумку, попутно вспоминая, что оставила велосипед в школе и иду пешком.       Утро. Промозглый воздух и туман, будто я снова на арене 75-х, а Мэгз затягивает ядовитая дымка. Трясу головой. Нет, я не на арене, я в Двенадцатом и хватит об этом.       Еще неделю назад Хеймитч обещал прийти ко мне на урок, чтобы проверить мою трудоспособность. Это немудрено, ведь кругом дети. Нужно заботиться об их безопасности, даже если мнимая угроза может исходить от меня как от социально дезориентированной личности.       Вот я и в школе. Торопливо открываю дверь и скоро мой кабинет наполняется учениками – такими непоседливыми, но в то же время увлеченными, совсем как Прим когда-то. На доске пишу тему: «Трумен Капоте. Хладнокровное убийство». Кажется, все готово.       Хеймитч. Замечаю, что он пришел и неловко жмется в дверях, кивая на надпись на доске.       - Учишь детишек плохому? – С лукавым ехидством спрашивает он, проходя в конец аудитории.       - Как и ты меня. – Он одаривает всех безразличным, но цепким взглядом, не задерживаясь на каждом, кроме меня, дольше, чем на три секунды. Шоу продолжается, Китнисс.       Начинаю сыпать вопросами по книге и сама же отвечаю на них, мои «гусята» любят истории. Что вам показалось необычным в повествовании? Я напомню, этот роман основан на реальных событиях, произошедших в ночь с 14 на 15 ноября 1959 года.       Необычного в этой истории, конечно же, немало. Например, неожиданная страховка главы семейства, Герберта Клаттера, на сорок тысяч долларов. Причем в страховом полисе оговаривался тот факт, что если страхующееся лицо погибает не от естественных причин, страховая компания обязуется удвоить эту сумму. Таким образом, страховка составила уже восемьдесят тысяч. Наивно полагать, что это просто совпадение. «Гусята» соглашаются, хотя я ни на чем не настаиваю. Вообще последнее время не имею такой привычки. С грузом в две партии Голодных игр, революцию и войну я уже ни в чем не уверена на сто процентов, особенно в расследовании убийства, которое было проведено в стародавние времена.       Но даже не мелкие детали меня интересуют. Главный мой вопрос состоит в том, были ли убийцы на самом деле «хладнокровными». Когда человек понимает, что повлечет за собой его деяние, и он осознает, что последует за ним, оно автоматически переходит из разряда «хладнокровного» в разряд «бытового». Хладнокровное убийство не должно осознаваться как преступление, ведь убийца преследует какую-то конкретную цель, например, пытается защитить кого-то. Он старается отвести от себя подозрение, а не способствует собственной поимке. Так не поступают хладнокровные убийцы, которые просчитывают каждый миллиметр, стирая отпечатки пальцев. Конечно же, отказать в уме Перри Смиту и Дику Хикоку нельзя, но и назвать в соответствии с их деяниями «хладнокровными» тоже неправильно. Можно было бы подумать, что они на момент совершения преступления были невменяемыми, но и это не подходит. Да, безусловно, у них были отклонения, но даже с ними, они вполне могли осознавать тяжесть своего преступления. «Герои» всего-навсего обесценивают человеческую жизнь. Вот, что я пытаюсь донести до своих младших коллег, и они увлеченно внимают… увлеченно, переводя стрелки на меня. Поразительно, но моя легенда, кажется, интереснее любого замысловатого романа.       Руку вверх тянет, ну да, конечно же, Нейтен. Только он задает мне самые неудобные вопросы, которые только можно себе представить.       - Как Вы думаете, мисс Эвердин, какое совершенное Вами убийство можно расценить как хладнокровное? – Этот, казалось бы, простой вопрос ставит меня в тупик. Когда я убивала хладнокровно? Я смотрю на Хеймитча, а он лишь отмалчивается, беззастенчиво разглядывая меня с ног до головы, будто я сюрреалистически расписанный холст. В мозгу так и зудит его насмешливый голос: «хочу посмотреть, как ты выкрутишься».       - Не знаю, скажи сам. – Я протягиваю руки в сторону парня, отбивая невидимый мячик для пинг-понга, и мой юный ученик, кажется, принимает подачу.       - Думаю, это не Кориолан Сноу, ведь Вы не убивали его, хотя очень хотели. – Давно неощущаемый, но и незабытый запах крови и роз врывается в мое сознание. Кориолан Сноу. Даже его имя вгрызается, словно бешеный переродок, неминуемо возвращая меня к событиям двухлетней давности. Нейтен подбирается к тому имени, которое держит меня в Двенадцатом словно в сырой крепости из собственных предрассудков. И я уже знаю, что он скажет. - Это Альма Койн. Она хотела организовать новые Голодные игры.       - Да, с детьми из Капитолия. Запомните, ребята, подлецов надо наказывать, выжигать эту гниль каленым железом. Я не списываю с себя ответственность, лишь хочу, чтобы вы, ваши родители, вся страна была в курсе того, что происходило на самом деле. Я хочу, чтобы вы знали правду.       - Поэтому вы пишете об этом? – Мара вклинивается в мой монолог.       - Не только поэтому. – Я улыбаюсь. - Я надеялась, что Пит, - на секунду задумываюсь, правильно ли я поступаю, что так откровенно и без стеснения рассказываю о том, что творится у меня на душе, - мистер Мелларк, прочитает мою версию и вспомнит… - Больше не могу говорить. Голос срывается, я вижу сочувственные взгляды четырнадцатилетних девчонок и мальчишек и не могу продолжать. Молчание говорит больше, чем любые проникновенные речи. Я сделала всё, на что была способна, всё, на что меня хватило. Теперь я просто хочу жить. Хочу, чтобы у ребят было будущее, о котором я и не мечтала. Хочу, чтобы у них был шанс.       Кажется, я произвела фурор. Звенит звонок, но никто не сходит со своих мест. Неужели я научилась ораторскому искусству? И, тем не менее, пора прощаться. До вечера. Уверена, «гусята» не пропустят, как и всегда, танцевального марафона от мисс Мейсон.       Класс пустеет. Хеймитч со свойственным только ему «умница, детка» торопится заполнить очередные бумаги для доктора Аурелия о моем текущем состоянии и просит не ждать его. Это долгий процесс. Тем более, мы встретимся вечером.       Я, не спеша, как только могу, седлаю велосипед и возвращаюсь в Деревню Победителей. Завтра – выходной. Наконец-то. Эта неделя выдалась на редкость тяжелой: приезд Пита и Гейла, занятия, кино-клуб, прогулка, а сейчас еще и танцы. Никогда не жила такой насыщенной жизнью: ни во время игр, ни во время Тура Победителей, ни во время войны.       Захожу домой. Никого. Поднимаюсь на второй этаж. Тишина. Но что-то привлекает мое внимание: платье. Мое первое платье для интервью. Как только они откопали его в этой груде белья? Невероятно, кажется, прошла целая жизнь с тех пор, как я первый раз надела его – роскошное красное платье, расшитое драгоценными каменьями и украшенное огненными узорами – натуральное пламя, которое, как предполагается, должно быть всегда со мной. Рядом нахожу записку и узнаю убористый почерк Джоанны: «Надень это». Надеть это? Ты, должно быть, шутишь, но вкус у тебя отменный. Пусть будет это.       Ровно без пятнадцати семь я медленно подхожу к монументальному, недавно выстроенному зданию на месте бывшего Дома Правосудия. Поднимаюсь по широкой лестнице на второй этаж, туда, откуда еще с первых ступенек доносится громкая, быстрая, заводная музыка. Я не узнаю слова песни. На каком языке поют? Очень мелодично. И для бальных танцев – как раз то, что нужно.       - Вам как обычно, мисс Мейсон? – Вижу Джоанну в пепельном платье с клешеной юбкой у барной стойки из красного дерева и плавными движениями вращаюсь в этом направлении. Кажется, она меня заметила.       - Да, мне и моей подруге, как обычно, а вот им, - она указывает на только что вошедших в зал двух мужчин, - двойную дозу. – Все тело покрывается мурашками, когда я признаю в кипенно-белой рубашке и черном галстуке – Пита, а в сером пиджаке и черных брюках – Хеймитча.       - Вот, выпей. – Джоанна протягивает мне бокал с чем-то поистине будоражаще-аппетитным. Почему они все время пытаются меня напоить?       - Выпить я всегда успею. – Но все-таки выпиваю. И, правда, вкусно и даже знакомо. - Вы все-таки его привели?       - Вопрос не ко мне, детка. – Я уже хочу подойти и поздороваться с нашими мужчинами, но меня останавливает короткое изумрудное платье. Эффи.       - Ах, дорогая, ты потрясающе выглядишь. – Если Эффи говорит, что я выгляжу потрясающе, значит точно перебор. Не нужно было перевоплощаться снова в Огненную девушку. Хотя, кому какая разница, во что я одета?       Я выпиваю еще одну рюмку, ловко спрыгиваю с высокого стула и иду через весь зал к Хеймитчу и Питу, даже не смотря на них. Я помню эту музыку, значит Джоанна уже поменяла трек. Зададим перчику?       - Сойка выбирает своего ментора. – Говорю я столпившимся вокруг меня представителям сильного пола и протягиваю руку Хеймитчу. Итак, квикстеп.       - Уже выпила, солнышко? – Он подает мне руку, и я замечаю удивленный взгляд голубых глаз откуда-то справа.       - Самую малость, ты же меня знаешь.       - Ну, детка, держись. – Меня подхватывают сильные мужские руки, будто мне снова пять лет и меня обнимает папа. Люблю это чувство полета. Как в детстве.       - Как всегда. – И мы летим через весь зал, как и учила Джоанна. Дух захватывает, и я кружусь, умело перебирая ногами, будто это не квикстеп, а чечетка. Прыжок, еще прыжок, и вот мы уже у барной стойки. Мгновение – и Хеймитч мастерски опрокидывает приготовленную ему рюмку, заливая игристую жидкость прямо в горло.       Музыки не хватает, чтобы выразить все то, что у меня накопилось за эту неделю. Джоанна права: физические упражнения – лучшая терапия. Мелодия прекращается, уступая черед фокстроту, но это не мой танец. Пожалуй, пропущу его.       - Ну всё, я устала.       - Рано сдаешь позиции, солнышко.       - Хочу посидеть. – Хеймитч целует меня в макушку, но всё же выпускает из своих рук, хватая Эффи под локоть и уводя на середину зала.       - Весело у вас тут. – Ко мне подсаживается Пит, и я могу разглядеть в его глазах восхищение. Неужели от меня с Хеймитчем?       - Потанцуем, красавчик? – Джоанне явно не сидится на месте.       - Легко! – Кажется, она не на шутку удивлена согласием Пита и даже немного вскидывает брови в изумлении. Сегодня я узнаю много нового. Недаром же говорят, что «революция без танца не стоит того, чтобы ее устраивать» 5.       - Похоже, у нас нет языкового барьера. – Никогда не видела ничего подобного. Их движения настолько синхронны, что я поверить не могу, что они танцуют вместе впервые в жизни. Или мисс Мейсон дала Питу пару уроков перед сегодняшним вечером? Тайна, покрытая еще одной тайной. Откуда он всё это знает?       - Почему на нас все так смотрят? На меня с Хеймитчем. Я уже не первый раз замечаю. – Эффи опускается на стул рядом со мной, выхватывая меня из моих же собственных мыслей и догадок. Что я могу сказать?       - Потому что вы – пара.       - Мы не пара. – Парирование – не твой конек, Эффи.       - Нет, пара. Всегда были и всегда будете, как мы с Питом. Это не изменить, поэтому, как говорится, расслабься и получай удовольствие. – Тебе не скрыть за недовольным видом робкую улыбку, Эффи, даже не пытайся.       Одна мелодия вновь сменяет другую и вот – кульминация вечера, после которой, как водится, всё не так официально. Никаких фигур и никаких запретов.       Танго. Джоанна отчего-то называет его «сломанным», может потому что этот танец предполагает мену партнера? И я уже знаю, кто потянет меня на танцпол.       - Нет, давай в другой раз, не хочу сегодня. – Я отбиваюсь изо всех сил от Хеймитча, который уже приготовился и снял пиджак, бросив его на соседний от меня стул, оставаясь в такой же серой жилетке и белой рубашке.       - Хочешь. – Он берет мою руку и снова начинает вести, не утруждая себя в том, чтобы спросить мое разрешение. Мы делаем поворот, и я сноровисто стучу каблучками по паркету, обходя моего незатейливого партнера. Еще поворот и наконец, батман 6. Мы крутимся, крутимся, кажется, целую вечность и вдруг наклон. До самого пола. И все, что мне остается, – это молча лежать в тугих объятиях, поддерживаемая коленом и не способная сдвинуться с места.       Музыка меняет свой темп, но мне все равно. Мы быстро возвращаемся в исходную позицию, и я по мановению теплых рук отскакиваю назад, где меня уже ловят другие, но не менее знакомые, сильные руки. Пит. Не знаю, как я удерживаюсь на одной ноге, цепляясь левой рукой за его шею. Быстрый ритм не позволяет мне подумать. А может это начал работать алкоголь, ударивший мне в голову?       Танец продолжается. Неужели это танго втроем? Банально и скучно. Пора его как-то разнообразить. Неслучайно же я отвожу правую руку в сторону? Я уже знаю, что с правой руки меня поймает Хеймитч и поднимет в воздух. Так и происходит. И снова наклон, только теперь мою голову бережно придерживает не Хеймитч, а Пит. Мы вновь разворачиваемся, и я встречаюсь с взглядом голубоглазого, который продолжает вести вперед, но кто-то тянет нас в обратную сторону. Хеймитч.       Кровь бешено пульсирует по венам, а сердце, кажется, выпрыгивает из груди. Интересно, как все это смотрится со стороны? Вдруг я вспоминаю, что при малейшем движении меня должны охватывать языки пламени. Вот это настоящий огонь.       Поворот, еще поворот, и четыре руки помогают мне на ходу сделать кувырок назад. Финальный наклон до самого паркета и музыка прекращается. Бис. Браво. Овации. Что это было? Меня держат крепкие руки Пита и не отпускают. Сердце не замедляет свой быстрый бег, вот Джоанна уже поменяла музыку, а я так и остаюсь в его хватких объятьях.       - Потанцуешь со мной, Китнисс? – Я слышу, как он шепчет мне на ухо, смакуя каждое слово. Еще спрашиваешь? - Каков будет твой положительный ответ? – Вокруг танцуют десятки пар, но я больше не вижу никого, кроме нас двоих.       - Они специально включили эту песню, да? – Огонь в глазах? Сломанные крылья? И много раз повторенное «прощай»? Не перегибайте палку, в самом деле.       - Тебя это раздражает? Меня нет. – Мне так уютно в его объятьях, что даже сотню раз повторенные слова этой песни не вызовут во мне раздражения; и я благодарна Джоанне за то, что мелодия не заканчивается, не обрывается на полуслове, и мы продолжаем кружиться по всему залу.       - Они просто издеваются над нами. – Пит улыбается самой искренней улыбкой, которую он когда-либо дарил мне, притягивая мое тело еще крепче к своему.       - Будь мужественной. – Мне так легко на душе, впервые за долгое время и в моей голове отчетливо созревает главный вопрос, который я хотела задать ему уже давно.       - Ладно, постараюсь. Я хотела спросить: как ты себя чувствуешь?       - В твоем присутствии или вообще? – Наверное, я усмехаюсь, потому что он спешит отвести взгляд, отвлекаясь на какой-то архитектурный элемент на потолке. Его любимое движение: отводить глаза, когда я пытаюсь понять, о чем он думает. - Жить буду. – И это всё? - Иногда бывает тяжело знать, что ты рядом, а я не могу к тебе прикоснуться, потому что боюсь причинить вред, но я работаю над собой, мой гнев направили в иное русло. – В иное русло, что это значит? - Ты больше не охотишься? – Вот так вопрос. Не ожидала услышать такого, поэтому и ответ мой совсем прост.       - Мне запрещено держать в доме оружие. – Но это не значит, что у меня его нет. Спасибо отцу, его самодельные луки никто у меня не отнимет. - Мой лук Сойки-Пересмешницы теперь хранится в зале славы, под стеклом, в этом здании. – Как будто это какой-то музейный экспонат. Хотя, может так оно и есть? - Сюда, кстати, водят экскурсии. – Неужели я так много говорю? Он, кажется, совсем меня не слушает. Я закрываю глаза и чувствую легкое прикосновение на своих губах. Неужели он целует меня, как и прежде? Не совсем так, как прежде, потому что я ощущаю настойчивость, крепость, силу и в то же время нежность и ласку. Я ощущаю непреодолимый голод, которого не утолить пищей. И мне не хочется открывать глаза, не хочется выпускать его из своих рук, но песня оканчивается и становится как-то подозрительно тихо. Все взгляды в этом маленьком зале обращены на нас. Такого воодушевления, такого внимания, такого расположения к себе я не чувствовала со времен революции. Тогда в Восьмом. Сейчас, здесь, к нам прикованы все взгляды, а он продолжает меня целовать, как будто в этом мире остались только мы вдвоем.       Я не разбираю дороги домой, будто все еще стою в переполненном зале, где позволяю своей надежде вступить в законные права. Мы вместе доходим до Деревни Победителей, где ни одно окно еще не освещено ярким светом электрических люстр, потому что никто еще не вернулся. Мы первые.       - Это был чудесный вечер. – Шепчу я тихо своему прекрасному голубоглазому спутнику, который сжимает мою руку в своей. Мы доходим до порога моего пустынного дома, и я открываю дверь.       - Может, пригласишь меня? – Неужели ты думаешь, что не приглашу?       - Да, конечно, заходи. – Пит помогает мне снять куртку, и я слышу оглушительную трель телефонного аппарата. Я снимаю трубку, и весь алкоголь и флер этого вечера мигом выветриваются из моей головы.       - Китнисс Эвердин?       - Да…       - Вас вызывает Штаб. – Что им нужно от меня? - Мы нашли ее.