Со мною вот что происходит...

      Я не отвожу взгляда от ее лица, до хруста костей сжимая во время танца, словно она растоптала всё, что мне было дорого, всё, что я любил и чем дорожил. Иногда я устаю бороться, но не сейчас. Сейчас я должен быть в сознании, должен понимать, что делаю и почему. Уверен, ей бы понравилось сравнение, потому что во мне будто живут два человека: доктор Джекилл и мистер Хайд 7, я – скромный мальчик, души не чающий в своей прекрасной, но опасной возлюбленной, к которой не равнодушен вот уже больше четырнадцати лет и я, мерзкий переродок, сотворенный Капитолием под влиянием охмора, я, мечтающий придушить ее, пока она будет спать, я, желающий сломать ее, уничтожить без остатка, подчинить, всё потому что она – моя. Я знаю, что она моя. Уже четыре года она принадлежит мне, а я – ей. Я ее друг, союзник, компаньон, названный перед всеми жених и ее же персональный убийца. Я стал жестоким и непоколебимым. Она это не замечает или предпочитает не замечать? Я ежедневно заглушаю в себе зверя, потому что знаю: она никогда не приблизится ко мне, если поймет, что мои желания получили десятикратную силу. Она всё еще пытается спасти меня, мы всё еще играем: я стараюсь казаться тем, кем уже никогда являться не буду, а она желает видеть во мне меня же прежнего. Это невыносимо, невыносимо чувствовать, желать, сдерживаться, ломать в руках деревянные кисточки, рисуя ее такую разную, удивительную и предсказуемую, сильную и хрупкую, непокоренную и падающую ниц с пьедестала, воздвигнутого для нее же обыкновенными людьми.       Она что-то говорит, но я совсем не слышу ее, потому что внутренний голос вторит моим опьяняющим, чужеродным мыслям: она тебя не любит, не любит… Я не знаю, как перебороть это чувство, глубоко сидящее под кожей. Я понимаю, что лгу сам себе, что она продолжает лгать мне, улыбаясь, будто наивная, застенчивая девочка, но я ничего не могу с собой поделать. Мне нужно выплеснуть куда-то свои эмоции, но мы продолжаем кружиться по залу, словно заведенные болванчики, и у меня есть только три секунды на раздумья, чтобы не сорваться прямо здесь, в этом зале. И я целую ее, жадно, со злостью, с остервенением каждым движением, убивая монстра внутри себя. Она отвечает мне, будто в этом искусственно-обставленном зале нет никого кроме нас. Она не боится меня. Почему она меня не боится?       Становится так тихо, что я могу слышать ее отрывистое дыхание, могу слышать каждый шорох, каждый вздох, каждый стук каблуков. Чего они ждут? Что я наброшусь на нее прямо здесь на глазах у всех? Или они просто рады видеть нас вместе? Кругом одно лицемерие и я такой же лицемер, как и они все. О чем ты думаешь, Пит?       Я за руку прощаюсь с Хеймитчем, который по-отечески похлопывает меня по спине, обнимаю Эффи и Джоанну, мы одеваемся и быстро покидаем пышное здание, направляясь в Деревню Победителей. Она словно витает в облаках, поэтому я просто держу ее за руку, и мы молчим, но эта тишина не мешает мне наслаждаться ее серыми глазами, ее тонкими чертами лица, ее волосами, развевающимися от сильного, студеного ветра.       Она что-то шепчет мне, когда мы достигаем порога ее дома. Впусти меня, Китнисс. Ты должна меня впустить. И она приглашает меня, как будто это само собой разумеется. Я помогаю ей снять куртку и слышу противный писк ее чертового телефона. Она торопится поднять трубку, и я так хочу оборвать все эти провода, которые мешают нам наладить то, что мы всё еще пытаемся починить: наши разбитые вдребезги отношения. Она меняется в лице, снова и снова. Я вижу то отчаяние, то гнев, то смятение, и наконец, решимость. Что случилось, любимая?

***

      За два прошедших года Штаб, все еще находящийся в Тринадцатом дистрикте, вызывал меня лишь однажды, когда проходил суд над бывшими подельниками Сноу. Тогда я не поехала, ведь мне ясно дали понять: заточение в Двенадцатом – та необходимая цена, которую я должна заплатить за совершенные мною деяния. Разумеется, вскоре после окончания войны тайная структура была расформирована, но сейчас случилось действительно что-то из ряда вон выходящее: они нашли ее. Два года о ней ничего не было известно: ходили слухи, что девочка была расстреляна вместе со своими родителями, но эта информация не подтвердилась. Кто-то спрятал ребенка в надежном месте. Так поступил бы каждый родитель, стремящийся защитить свое чадо. Зачем же снова искать ее, зачем мучить, зачем пытать? Она просто жертва обстоятельств, так же как и все мы. Она маленькая девочка, оставшаяся сиротой, она еще один ребенок, пострадавший от Голодных игр и от бывшего президента Сноу: его внучка, Роуз.       Быстро прикидывая в уме и размышляя над только что услышанным, я незамедлительно отвечаю своему неизвестному собеседнику:       - Хочу поговорить с главным. – Я слышу, как трубку передают из рук в руки, и узнаю спокойный, властный голос. Его я никогда не забуду. Голос Распорядителя игр.       - Китнисс, здравствуй. – Беззаботно произносит Плутарх Хэвенсби, заставляя все мое тело напрячься. Очередная пытка. Министр связи решил поиграть в важную шишку? Опрометчивый поступок. - Мы хотим прислать за тобой планолет.       - Нет, Плутарх, не стоит. Не хочу пугать людей.       - Тогда может машину? С тонированными стеклами подойдет? Учти, время в пути – три часа.       - Значит, к утру мы будем. Это может подождать до утра?       - Да, да, конечно. Мы просто хотим узнать твое мнение о сложившейся ситуации. Не оставлять тебя без участия так сказать. – Вы оставили меня на два с половиной года, а тут вдруг решили вспомнить о своей несносной мятежнице? Я ожидала большего, Плутарх, честное слово. - До встречи, Китнисс.       Я не могу пошевелиться. Пит пытается разглядеть в моем лице хоть какой-то намек на то, что происходит, но лучше ему не знать. Не хочу снова вовлекать его в эту опасную игру, из которой, кажется, никогда не будет найдено выхода. Отголоски войны никогда не оставят нас в покое: то во сне, то наяву они вторгаются в размеренный ход нашей, казалось бы, уже устоявшейся жизни и не отпускают. И я снова должна куда-то бежать, лететь, ехать, снова стать нерушимым символом надежды, от которого зависят судьбы тысяч и тысяч людей по всей стране, от него решится участь и этой девочки, но я еще не знаю, как поступить.       - Что-то случилось, Китнисс? – Пит озадаченно смотрит в мои глаза. Я не могу ему солгать, поэтому лишь выдавливаю из себя пару вымученных фраз, которые, как мне кажется, должны его успокоить.       - Все в порядке, Пит. Меня с Хеймитчем зовут в Тринадцатый… уладить пару дел. – Я пытаюсь улыбнуться ему, но улыбка выходит какой-то кривой. - Нужно найти Хеймитча. Скоро за нами приедут.       - Я поеду с вами.       - Исключено. Ты должен готовиться к открытию. Мы управимся за дня два, не больше.       - К черту все. Я еду с вами. – Ярость так и сквозит через каждое его слово, а безапелляционный тон заставляет насторожиться.       - Послушай, каждую субботу мне звонит Энни. Она рассказывает о том, что у них происходит в Четвертом. О малыше. Я хочу, чтобы ты остался и ответил на ее звонок. Она будет волноваться, если никто не возьмет трубку. – Я понимаю, что уговаривать его бесполезно, но мне так хочется его уговорить, так хочется огородить от встреч с прошлым. - Я напишу тебе мой номер в Тринадцатом на всякий случай. – Я царапаю на маленьком клочке бумаги номер телефона и вручаю ему, а он продолжает обеспокоенно смотреть на меня, откуда-то зная, что лучше сейчас не спорить.       Я оставляю Пита в гостиной и быстро бегу по лестнице в спальню. Пора сменить наряд Огненной девушки на типичный костюм Сойки-Пересмешницы: сапоги, серые брюки, черная свободная рубашка, под которой непременно должен быть поддет бронежилет и, конечно же, главный атрибут – моя золотая брошь.       Спускаясь вниз, я уже понимаю, что мой дом пуст. Кажется, Пит махнул на меня рукой и поспешил убраться отсюда подальше. Может, он и прав. Как только нам начинает казаться, что всё вернется на круги своя, что мы сможем справиться со всем вместе, склеить то, что давно рассохлось, снова возникают тени из прошлого, отодвигая сладостный миг покоя.       Я успеваю зайти на кухню, попутно выкуривая одну из вишневых сигареток Джоанны и кормя Лютика, старого кота моей Прим, ставшего и моей маленькой отрадой в этом холодном доме, каждый вечер, напоминающего мне о том, что запасы в холодильнике все-таки нужно пополнять. Через полчаса я спешу к Хеймитчу, который, судя по зажженному свету, уже вернулся. Стучусь и вхожу.       - Хеймитч? Мне звонили из Тринадцатого. – Я нахожу своего ментора на кухне, сидящим за не накрытым столом и откупоривающим очередную непочатую бутылку какого-то огненного пойла. Если ты напьешься, дорогой ментор, то перестанешь быть мне советчиком. Он это понимает, поэтому ему ничего не остается, как вставить пробку обратно в бутылку.       - Знаю. Собирайся, детка. - Он коротко вздыхает, бросая на меня едва уловимые, но обнадеживающие взгляды.       Машина приезжает за нами ровно через три часа после звонка и нам предстоит проделать такой же путь обратно. Я вижу свет в окне у Пита, он всё еще не спит и вряд ли заснет в эту ночь. Мне так жаль, что расстояние снова отделяет меня от моего мальчика с хлебом, от моего одаренного художника, от моего одуванчика. Но я должна увидеть это своими глазами. Я замечаю колебание занавесок за его окном, вижу его фигуру и то, как он смотрит вслед отъезжающей черной машине с тонированными стеклами. Эта ночь будет долгой.       Я устраиваюсь на заднем сидении и коротко осматриваю перегородку, отделяющую нас от водителя. Справа от меня уже расположился Хеймитч, сгибающий левую руку так, чтобы легонько приобнять меня за плечи.       - Ты устала сегодня, солнышко. Тебе нужно поспать. Хочешь, прикорни у меня на плече? – Я медленно киваю, уже опуская голову чуть повыше его груди. - Все будет хорошо, дорогая. Обещаю. – Я беспокойно прикрываю глаза, но соглашаюсь.       - Хотела бы я на это надеяться, Хеймитч.       Кажется, я закрываю глаза всего на несколько секунд и будто проваливаюсь куда-то. В какую-то глубокую яму, где свалены в кучу останки моего народа. Неужели я лежу в братской могиле на краю Дистрикта? Ведь я же еще не умерла? Вопрос вероятности.       Я просыпаюсь, но не тороплюсь открыть глаза, потому что меня не покидает противоестественное после кошмарному чувство уюта, тепла и спокойствия. Я на чем-то лежу? На чьей-то груди? Как это вообще возможно?       - Солнышко, я знаю, что ты не спишь. – Я встречаюсь глазами с Хеймитчем, который отчего-то придирчиво лукаво улыбается мне, пока я занимаю удобное положение на сидении автомобиля.       - Это был первый и последний раз, когда мы просыпаемся вместе. – Пожалуй, я слишком раздраженно закатываю глаза, что только заставляет его усмехнуться. В страшном сне такое не приснится. Это равносильно тому, что Хеймитч навечно поселится у меня в голове. Хотя он и так оттуда редко вылезает, оказывая мне непомерную услугу. Я на всё смотрю с двух точек зрения – со своей и с его, прикидывая, что он мог бы сказать или подумать о том, с чем каждый день встречаюсь я.       - Как скажешь, дорогая. – Он все еще продолжает улыбаться и, кажется, еще чуть-чуть и я испепелю его своим враждебным взглядом, поэтому мне приходится отвернуться в окно, чтобы только не встречаться с его насмешливой физиономией. - Скоро приедем.       И в самом деле мы уже на подступах к Тринадцатому. На поверхности мало, что изменилось, разве что были восстановлены разрушенные бомбами наземные постройки. Вся основная жизнь, как и прежде, протекает под землей, словно жители не люди, а слепые кроты. Слепые, оттого что не видели жестокости и бесчинств, поощряемых Койн и ее приспешниками.       Машина останавливается, и я открываю дверь, видя Плутарха и его бессменную помощницу Фалвию Кардью с неизменно-кислой миной, будто она только что съела пару лишних фунтов лимонного джема.       - Китнисс, мы так рады тебя видеть. – Хэвенсби, мне даже нечего ответить на эту бессмысленно-манерную браваду. Хотя нет, я знаю, что сказать.       - Плутарх, давай ограничимся формальным приветствием. Где она? – Судя по всему, они не ждали такого откровенного напора с моей стороны, но тем хуже для них. Я не собираюсь тратить свое время на досужие пересуды, поэтому ближе к делу. Фалвия кивает на вход в бункер, и мы заходим.       Мы медленно продвигаемся к элеваторным путям сквозь толпу незнакомцев, которые поразительно радушно встречают меня. Может быть, лидер Тринадцатого и не был таким уж и незыблемым в глазах жителей? Может, теперь их жизнь стала лучше, чем прежде? Без сомнительных расписаний на руке и причудливых графиков эти милитаристы кажутся счастливее, чем могло бы показаться на первый взгляд. Я узнаю своих старых знакомых: Далтона – беглого скотовода из Десятого, Делли Картрайт и ее младшую сестренку, которые все также оптимистично смотрят на этот мир и не видят подвоха. Оказывается, они продолжают дело своих родителей: их обувной магазин процветает. Надеюсь, тот, чьи странно-стоптанные ботинки, украшавшие мои ноги два года назад, нашел себе подходящую пару туфель.       Очевидным откровением, не убежавшим от моего пытливого взора, оказывается и семья Хоторнов: Хейзел, пятнадцатилетний Рори, тринадцатилетний Вик и семилетняя Пози, они все также продолжают жить здесь и не стремятся вернуться назад, в Двенадцатый. Наверное, причина в Гейле или в обыкновенной привычке: бесконечные переезды порой утомляют.       - Отделение Три-Девять-Ноль-Восемь. Я сам недавно сюда прилетел, так что мне нужно будет заполнить некоторые бумаги. Вы с Хеймитчем поедете первыми, а мы вслед за вами. – Плутарх деловито нажимает на кнопки и двери лифта, идущего вниз, закрываются.       Я помню эту комнату, помню все издевательства, произошедшие в ней, помню лица Вении, Октавии и Флавия и не хочу туда спускаться. Не хочу снова подтверждать свои самые страшные опасения, но пока Хеймитч придерживает меня за локоть, я еще могу устоять.       Лифт открывается, но по-прежнему с какой-то спонтанной задержкой, что дает мне фору: я выхожу, пока Хеймитч обсуждает что-то на посту охраны. Меня не останавливают, как в прошлый раз, но легче почему-то не становится. Может, потому что я слышу жуткие всхлипывания и рыдания, доносящиеся до меня из-за неприкрытой двери без ручки?       Я замечаю охранника, сидящего напротив той самой двери в конце коридора. Кажется, я поторопилась, потому что он не желает меня пускать. И Хеймитч за поворотом. Он не видит меня и не слышит. Где тебя носит, когда ты так нужен?       - Дайте пройти и не наводите на меня пистолет. – О чем думает этот молодой вояка? Неужели решил, что справится со мной?       - Чтобы вы навели на меня, мисс Эвердин?       - У меня его нет.       - Позвольте проверить. – Может, все-таки оставишь тривиальность и впустишь меня? Но нет, кажется, солдат уже вошел во вкус, действительно готовясь к осмотру.       - О, я настаиваю. – Я стараюсь напористо улыбаться, пока он вплотную подходит ко мне, грубыми движениями обследуя ноги и подбираясь все выше и выше к груди. И тут я не выдерживаю, со всей силы ударяя своим лбом по его переносице. Солдат словно тряпичная кукла падает на пол. Теперь будет раскалываться голова, но оно того стоило. - Кретин. – И кто говорил, что я не умею играть? Я уже хочу войти в эту дверь, ловко перешагивая через бессознательное тело, но появляющаяся из ниоткуда рука и вопросительный взгляд Хеймитча меня останавливают. - Прости, тактично пыталась объяснить, что нужно уметь разговаривать без пушки. – Он оглядывает парня и открывает дверь, пропуская меня вперед. Джентльмен, ни дать ни взять.       - Уж кто бы говорил. – Я захожу и вижу на кафельном полу худую, маленькую девочку, даже скорее уже девушку, полуголую, с синяками и царапинами по всему телу, а также молодого солдата, склонившегося над ней в двусмысленной позе. У меня нет времени, чтобы основательно обдумать свои действия, но мне это и не нужно. Во мне зарождается какая-то неведомая сила, способная поднять взрослого, крепкого мужчину за шиворот и оттащить от бедняжки. Его уже цепко ловит Хеймитч и знаю – не выпустит. - Он тебе ничего не сделал? Он ничего тебе не сделал? – Мне приходится дважды громко повторить свой вопрос, чтобы до девушки дошел смысл моих слов.       - Нет…, нет. – Я вижу ее, заходящуюся в рыданиях, почти в истерике, и прошу у Хеймитча пиджак, чтобы накинуть ей на плечи. Он медленно кивает, кидая его мне в руки. Я понимаю, что ее трясет и мне стоит огромных усилий прижать ее к себе, чтобы немного успокоить. Неужели в Тринадцатом я снова вижу весь этот кошмар? Всю эту мерзость, против которой я так неистово боролась?       - Что здесь, черт возьми, происходит? – Неужели Плутарх пожаловал? Он непонимающе хлопает глазами, когда видит всю эту картину в перспективе, и я не могу понять, почему он так спокоен. Неужели в нем не осталось ничего человеческого? Неужели игры и по сей день заставляют его видеть только личную выгоду и возможность самоутверждения за чужой счет?       - Кто его командир? Я спрашиваю: кто его командир? – Я гневно киваю на солдата, застигнутого мною врасплох.       - Я не знаю, Китнисс, честно не знаю.       - Ты повторяешься, Плутарх. Мне кажется или ты это когда-то уже говорил? В дознавательную его, быстро. – Должно быть, я рычу на подоспевших солдат, но они безукоризненно подчиняются моему приказу, будто их командир – я и выводят своего товарища за дверь.       - Китнисс Эвердин, у вас будут большие неприятности… - Не больше, чем у тебя красотка.       - Фалвия, бога ради, заткнись. – Хеймитч резко обрывает пламенные речи мисс Кардью, оставляя ее и Плутарха в отделении Три-Девять-Ноль-Восемь. - Китнисс, что ты делаешь? – Знаю, что ты будешь осуждать меня Хеймитч, но не могу поступить иначе. Нужно отвезти девушку в больницу, а там посмотрим.       - Не видишь? Импровизирую. – Мы добираемся до больницы, оставляя Роуз на попечение врачей, и я отчетливо могу видеть какой-то чрезвычайно довольный блеск в глазах у моего ментора. В чем дело?       - Поздравляю, солнышко, ты вернулась. – Не понимаю, о чем ты говоришь, Хеймитч. Наверное, всё во мне так и кричит: «я никуда и не уходила», но знаю, он прав. Осталось только выяснить, кто позволяет своим солдатам так относиться к ни в чем неповинной девушке. Что с того, что она внучка Сноу? Она по всем законам природы не может отвечать за то, что делали ее родители или дед. Почему только я это вижу? - У каждого свой наркотик.       - Тогда ты знаешь, что мне необходимо.       И я снова оказываюсь в этой комнате, той, где впервые говорила с Питом в день свадьбы Финника и Энни, той, которая разделена с помещением для наблюдений двухсторонним девятнадцатимиллиметровым зеркалом Гезелла 8, в той комнате, где обычно происходят допросы.       - Назовите ваше имя. – Я бегло проглядываю папку с делом солдата, пристегнутого в данный момент наручниками к спинке металлического стула, на котором он сидит. Почему имя его командира не указано ни в одном документе, ни в одном акте или протоколе? Я начинаю догадываться, что этот военный входит в так называемую разведывательную службу, которая была создана два с половиной года назад. Но почему сейчас? Почему они нашли ее только сейчас? Об этом я смогу узнать только у главного. Только так я смогу помочь.       - Сержант Керн Маккормик.       - Кто ваш командир, Керн? – Нарочито устало произношу я, поглядывая на нерадивого солдата.       - Я не уполномочен сообщать гражданским такие подробности. – Я знаю, что именно в эту минуту за мной наблюдает как минимум дюжина человек, но единственный, кто мне нужен, это Хеймитч. Только он может дать мне правильные советы, нашептанные в невесомый наушник в левом ухе.       - Дело ваше, сержант Маккормик. – Я устала, хочу домой, хочу не видеть всех этих негодяев и чем быстрее я решу проблему, тем скорее выйду отсюда. Уверена, Распорядителю игр понравится мое маленькое представление. – Вы не оставляете мне выбора. – Я не хочу избивать его или причинять какие-либо тяжкие физические увечья, это не мое дело. Моя задача состоит в том, чтобы проучить его, а не покалечить, поэтому, когда открывается дверь и Хеймитч подает мне пистолет, я уже знаю, что делать. - Кто ваш командир, сержант? – Он молчит и снова молчит. Меня это почему-то не удивляет, ведь я же еще никого не запугиваю. - Я прострелю тебе коленную чашечку, останешься недееспособным на всю жизнь. Стоит ли оно того, сержант? – Молчание. Тупое, всепоглощающее молчание. Ты сам меня вынуждаешь. Я направляю на солдата пистолет и, видимо, что-то в моем выражении лица позволяет ему догадаться, что я не шучу. Сойка-Пересмешница никогда не шутит, наставляя оружие на человека.       - Капитан Хоторн. Гейл Хоторн. – Ого, он уже капитан? Какая стремительная карьера.       - Так я и думала. – И опускаю курок. Кажется, у парня шок, но меня это мало волнует. «Подлецов надо наказывать». - Не пугайся, солдат, я больше не убиваю их рабов. Патроны холостые. – Я спешу покинуть комнату, поэтому ни на секунду не задерживаюсь и не оглядываюсь. Дверь открывается, и я выхожу. Безошибочно могу сказать, что все кто находился по ту сторону зеркала, удивлены, нет, не так, напуганы. Все, кроме Хеймитча. Он смотрит на меня также как и в тот вечер, когда я запустила стрелу в распорядителей. Забавное зрелище.       Теперь всё встает на свои места: и проживание Хоторнов в Тринадцатом, и срочная командировка Гейла сюда три дня назад. Он руководит этой операцией. Он – кукловод. Слишком предсказуемо для него и слишком неприятно для меня. Остается сделать последний шаг: вызвать его по интеркому 9. Пожалуй, мне предстоит один из самых сложных разговоров в моей жизни.