Со мною вот что происходит...

      Ночь. Долгая, темная, зимняя ночь и пустынная дорога, освещенная тусклым светом уличных фонарей, путь в никуда, в занесенный снегом Дистрикт-13 – край подземных бункеров и мнимого спасения для всех настрадавшихся жителей Панема. Штаб снова призывает Сойку-Пересмешницу и ее бессменного ментора на великие подвиги во имя благого дела, с которым сами военные разобраться отчего-то не в состоянии. Черт бы их всех побрал, особенно Плутарха. В моем черном списке он занимает почетное место, хотя, по-видимому, такова участь всех, кто являлся Распорядителями игр. Я предательски мечтаю выпить, но не имею права сорваться и подвести маленькую, обессилевшую пташку, устроившуюся у меня на плече. Я словно тайный страж ее тревожного сна. Что снится моей строптивой ученице? Вполне вероятно, очередной жуткий кошмар об играх, об умерших, о войне, поэтому я обнимаю ее еще крепче в надежде на то, что ей станет хоть немного легче от моих прикосновений.       Что с тобой происходит, Хеймитч? Решил заделаться добрым самаритянином? Помочь очередному незаслуженно наказанному ребенку? Тысячу раз «да», если Китнисс сделает правильный выбор. Я не обольщаюсь на ее счет, но по части справедливости равных ей нет. Она всё еще помнит, кто настоящий враг: вовсе не люди, а власть, одиозная правящая верхушка, которая пытается манипулировать, разделять и властвовать. Старо как мир, старо как наше, мое и Китнисс, вездесущее противоречие во всем. Если я не даю ей воду, значит живительная влага где-то рядом, если я не помогаю, значит, на то есть веская причина, если я соглашаюсь с неугомонной Сойкой, жди уловки, и мое согласие с проведением 76-х Голодных игр из того же разряда. Я могу показать, что буду с ней при любых обстоятельствах, и одновременно выразить негласный, никем не замеченный, протест, который распознает только она. Эффи права, мы отличная команда: нам даже не нужно говорить, чтобы понимать друг друга.       Вот и сейчас чуть заслышав мерное дыхание и почувствовав слабое шевеление, отчетливо понимаю: кошмар вернул ее к реальности, но отчего-то я не пытаюсь разрушить ощущение сладкого, ночного покоя хоть и ненатурального. Думаю, со стороны такой маневр кажется весьма пикантным и даже дерзким: нестерпимо-взрослый, сорокачетырехлетний мужчина и хрупкая двадцатилетняя девушка. Эта мысль вызывает смешок: приберегу ее на остаток путешествия.       Китнисс открывает глаза и тут же резко отклоняется назад: моя плутовато-хитрая улыбка так и рвется наружу. Она недовольно произносит что-то вроде: «это был первый и последний раз, когда мы просыпаемся вместе», неуклюже закатывая глаза. Неужели ты пытаешься мне показать, что тебе неприятно? Какая несусветная чушь. Я-то знаю, что мое мнение и мои действия для нее – вопрос первостепенной важности. Наши отношения похожи на весы. Часто мои аргументы перевешивают, но в конечном итоге: кто поднимается вверх? Сойка-Пересмешница…, а значит, я потрудился на славу.       Дорога занимает, по меньшей мере, три часа: уже раннее утро, но погода пасмурная, не видать нам сегодня солнца. Весь день насмарку. Вдалеке виднеется Тринадцатый: Плутарх и Фалвия встречают нас с распростертыми объятиями. Все еще невыносимо хочется выпить, а в мозгу, словно писклявая мышь, свербит надоедливая мысль: где вы были, когда была нужна ваша помощь? Уверен, сейчас Китнисс еле сдерживается, чтобы не высказать им всё, что она о них думает. Родная, еще не время. Конечно, характер у нее не подарок, жизнь – не сахар, а работа – не мед, но в любом месте, куда забрасывает ее судьба, девушка держится с достоинством.       Мы оперативно продвигаемся к лифтам, попутно здороваясь со всеми, кто встречается нам на пути. Тяжелый день, птичка неважно выглядит: бледная, с красными от напряжения глазами, налитыми кровью, будто только что вышла из-под наркоза.       - Хеймитч Эбернети, а со мной Китнисс Эвердин. – Мы выходим, и нам на двоих выдают заранее приготовленный заламинированный пропуск. Как же здесь душно, никогда не привыкну к отсутствию окон и свежего воздуха. Снимаю пиджак и понимаю: что-то не так. Куда пропала эта девчонка? Отделение Три-Девять-Ноль-Восемь? Если она там, в конце коридора, то крепкий сон мне обеспечен. Зачем же применять силу, дорогая? На полу уже покоится обмякшее тело охранника, а пташка спешит войти внутрь. Не так быстро, детка.       - Прости, тактично пыталась объяснить, что нужно уметь разговаривать без пушки. – Разумно, но все-таки нападение на солдата при исполнении… Хорошо, что у нее неприкосновенный статус. Открываю дверь и пропускаю птичку вперед.       Всё меняется за долю секунды: прежде рассеянная, утомленная, поверженная, и ныне волевая, сильная, дерзкая, расчетливая, а главное – настоящая, та, на которую равнялся весь Панем, та, из-за которой шли на смерть ради свободы, правды, чести и справедливости. Китнисс Эвердин – девушка, побывавшая в огне, подпалившая крылья, но сумевшая вопреки всему снова взлететь, вернулась.       - У каждого свой наркотик. – Что верно, то верно. Она никогда не сможет жить иначе, ей всегда нужно будет кого-то спасать и ради кого-то жертвовать собой. Это ее суть и ее же проклятие, но по-другому нельзя. Нельзя отступиться от своей веры и от своих ценностей, поэтому допрос – еще один акт в скучной пьесе. Он проходит почти гладко, хоть я и вижу волнение и чуть проглядывающуюся складку, когда она морщит лоб. Я предполагаю, что она может испытывать, но всё, что мне только остается, – лишь подбадривать, отпуская короткие комментарии в наушник. И почему-то, когда Китнисс задает свой неизменный вопрос уже во второй раз: «кто ваш командир, сержант?», я знаю ответ. Догадывается ли она о том, что в 99% случаев этим командиром окажется Гейл? Думаю, да, просто ей нужно наглядное подтверждение.       Вот она уже спешит покинуть комнату, но я во что бы то ни стало должен успеть сказать это прежде, чем кто бы то ни было услышит нас, поэтому я лишь тихо шепчу в наушник:       - Отличный выстрел, детка. Ты знаешь, все это выглядело очень се… - И не успеваю договорить, потому что ей уже открывают дверь. Я вижу усталую улыбку на ее лице и чрезмерно округленные глаза, обращенные на меня.       - Сентиментально? – Всё еще не вынимая наушник из левого уха и чуть прищуривая глаза, произносит она мне в ответ.       - Почти. – Я оглядываю ее с ног до головы, пока она нажимает на кнопку главного переговорного устройства, выдыхая, набравшийся в легкие, спертый воздух. Шоу продолжается.

***

      Говорит Китнисс Эвердин. Просим капитана Гейла Хоторна проследовать в отсек 2212. Повторяю: просим капитана Гейла Хоторна проследовать в отсек 2212. Спасибо.       - Тебя ждать на обед? Самое время подкрепиться. – Я убираю руку с приборной панели переговорника и даже не пытаюсь отвлечься на ментора. Знаю, Хеймитч хочет избавить меня от тягостных раздумий, наводняющих мою голову, но мне и кусок в горло не лезет, как только подумаю, что снова увижу его. Гейл. Я попрощалась с ним три дня назад, в лесу. Наедине с самой собой. И я больше не хочу встреч, неловких объятий, возможных признаний, нерушимых клятв, тлетворных искуплений. Всё это так тяготит меня, так угнетает, будто я заложница несостоявшегося адюльтера. Просто цирк, ничего больше, слезливое шапито.       - Нет, я не приду. Лучше сделай вот что: поговори с солдатом Йорк, она должна быть в курсе, я звонила ей вчера вечером, и набери Эффи, пусть возьмет с собой Джо, и они вместе подыщут какую-нибудь неброскую, удобную одежду у меня в шкафу. Скажи им, чтобы собрали всё необходимое: теплые вещи, расческу, зубную щетку. В общем, ты меня понял. – Он всегда понимает меня с полуслова. – Да, чуть не забыла, пусть накормят Лютика.       - Ты уверена, что тебе удастся договориться?       - Не уверена, но я договорюсь. – Снова вижу его довольные глаза, будто говорящие мне: «ни о чем не волнуйся, я на твоей стороне». Его поддержка сейчас – всё, что у меня есть и я бесконечно ему благодарна. Этот долг мне никогда не оплатить: заботу, семейную теплоту и что-то еще. Отзывчивость, наверное. Я потеряла отца в одиннадцать лет и обрела заново в шестнадцать. Больше не потеряю. Обещаю.       Сколько я уже на ногах? Два, три, пять часов? Бронежилет въедается в кожу. Как же я хочу его снять! Меня успокаивает одно: как только я встречусь с Гейлом, всё закончится. Я вернусь домой, а девочка попадет в Капитолий, где ее судьбой займется лично президент Пэйлор и многочисленная, выбранная свита. Мне не хватает настойчивого, прямолинейного взгляда командующей Восьмым, но я обещала довести дело до конца и не подведу ее. Пора окончательно покончить со старым миром и его порядками, хоть я отчего-то и знаю, что он никогда не оставит меня в покое. Это как игра, где тебе вместо флэш-рояля10 выпадает чертова девятка. Воплотятся ли в жизнь мои старания? Да, на какое-то время да, но что будет потом, через пятьдесят, сто, двести лет? Всё вернется, будут новые войны и еще более губительные разрушения. Такова человеческая сущность. Такова мировая история. Но пока я могу что-то сделать, я буду бороться.       Отсек 2212. Когда-то я здесь жила. Давно, очень-очень давно, а сейчас эта скромная обитель принадлежит Гейлу. Какая потрясающая насмешка, но, кажется, я разгадала ее: он не смирился с прошлым, также как и я, как и все мы. И я все еще неосознанно держу его и не отпускаю. Почему я это делаю? Может, потому что он был мне родным человеком, который никогда не обманет, не предаст, не бросит? Мы всё это уже проходили: он бросил меня, уехал во Второй, обманывал ради Койн, предавал ли? Разве взрывающиеся серебристые парашютики не предательство? Конечно, но он не нажимал на спусковой крючок, не знал, на кого будет направлено его оружие. Изменилось бы что-нибудь, если бы он только знал? Сомневаюсь. Ненависть, жар, пепел, всё что угодно, я снова чувствую это, они словно витают в воздухе, протяни руку и дотронешься до оголенных воспоминаний.       На его столе я замечаю книгу в черном переплете, а на обложке узнаю сойку-пересмешницу, охваченную пламенем и взмывающую крылья вверх. Моя книга, вторая из серии. Присматриваюсь и вижу закладку. Открываю, глава восьмая. Мой взгляд скользит по странице и оживляет картинки из подсознания: кнут, удар, Трэд, еще удар и кровь. Много-много крови на рассеченной спине Гейла. Шрамы там останутся на всю жизнь как напоминание, как метка, как клеймо за неповиновение. Точно такое же клеймо, такой же шрам и у меня внутри: я никогда не смогу забыть то, что с нами произошло, никогда не смогу забыть прикосновение его теплых губ, как бы я отчаянно не старалась. Что случилось, то случилось, дороги назад нет.       - Снова рвешься в бой, Кискисс? – Я откладываю книгу, прикрываю глаза всего на пару секунд, чтобы собраться с духом, повернуться к нему лицом и посмотреть в ясные, серые глаза, но не могу. Я медлю, слыша его легкие шаги у себя за спиной. Что будет, когда я повернусь? Что он сделает? Что скажет? Конечно, он будет возражать, это же Гейл. Я делаю выдох и поворачиваюсь.       - Дурная привычка. – Он отлично смотрится в своей новенькой, блестящей синей форме. Капитанский чин, привилегии. Как много я упустила из виду за эти два с лишним года? Почему он ни разу не позвонил, не прислал письмо, не приехал? Почему мы не смогли остаться добрыми друзьями? Ведь я так скучаю по нему. Он был важной частью моей жизни на протяжении многих лет, частью семьи, а теперь всё рухнуло. Я даже не могу обнять его, потому что знаю: так будет только хуже.       - Продолжаешь уничтожать мою и без того запятнанную репутацию?       - Брось, такую рекламу нигде не купишь. Наверное, от поклонниц отбоя нет.       - Вот тут ты ошибаешься. Я же закостенелый однолюб. – Он улыбается, но этот взгляд мне ни с чем не спутать. Так много боли и безысходности. Я знаю, что в эту самую минуту он борется с желанием поцеловать меня, но я не могу. Не могу позволить ему, потому что если я проиграю и поддамся, значит, он прав на мой счет. Прав в том, что только так он может привлечь мое внимание. Он обещал, что когда-нибудь это ощущение пройдет. Кажется, момент настал. - Ты изменилась.       - Как и ты.       - Я знаю, зачем ты пришла. Мой ответ: нет. – Понимаю, убедить его будет непросто, но я приложу максимум усилий. - У меня только один вопрос: почему ты так печешься об этой девчонке? Она же внучка Сноу. Ты же помнишь, что он нам сделал. Почему ты хочешь ей помочь? Она тебе никто, ты ничего о ней не слышала два года. Плутарх – настоящий идиот раз втянул тебя в эту авантюру. – Впервые за сегодняшний вечер я с ним согласна. Хэвенсби действительно редкостный болван, но у него есть одно жалкое оправдание: нужно делать сенсацию, качественное телевидение, как он когда-то неосторожно выразился.       - Ты так ничего и не понял? Мне плевать, кто она: капитолийка, внучка Сноу, мятежница или житель Дистрикта. Ей всего шестнадцать, Гейл.       - В шестнадцать ты поехала на Голодные игры и никого это не смущало.       - Времена меняются. – Я не знаю, как убедить его в ее невиновности, но у меня еще есть последняя попытка. - Прим было бы сейчас шестнадцать. Она никогда не будет стоять со мной, я никогда не увижу ее улыбку, ее тонкую косичку. Никогда, Гейл. Пойми.       - Не начинай всё заново, Кискисс. Не путай эту девку со своей сестрой.       - А разве есть большая разница? Я не смогу вернуть Прим, но помочь Роуз обязана. Она не в ответе за поступки своего деда.       - Она никогда не встанет на нашу сторону.       - О чем ты говоришь? Ей нужно предоставить убежище, шанс жить нормальной жизнью.       - Так мы не договоримся.       - Нам не о чем договариваться. Теперь она под моей защитой и под защитой президента. Завтра мы переправим ее в столицу. Тебе нужно только поставить свою подпись вот здесь. – Я вручаю ему протокол для передачи дел в Капитолий. Ты должен расписаться, Гейл. Пожалуйста.       - Нет, ты с ума сошла…       - Это не обсуждается. – Его правая рука неохотно выводит штрихи на документе и останавливается. Вот и всё. Он возвращает мне бумагу, и я разворачиваюсь на каблуках по направлению к выходу. - И да, забыла сказать: займись воспитанием своих солдат, Гейл, иначе этим займусь я. – Открываю дверь, но что-то мне мешает. Его рука. Он не отпустит меня так просто.       - Не уходи так, будто я последний враг человечества. Прошу. – Я чувствую дыхание на своей шее и его руки, поворачивающие меня на сто восемьдесят градусов. - Я люблю тебя, Китнисс, слышишь. Я всё еще тебя люблю. Черт подери. Ты должна знать.       - Я знаю. – Я смотрю ему прямо в глаза и не понимаю, почему плачу. Просто плачу и всё. Мне не остановиться. - Прости меня. Я не могу остаться. Прости. – Он притягивает меня к себе и обнимает так, как делал это и раньше, но где-то на уровне шестого чувства, я догадываюсь: он обнимает меня в последний раз. Я никогда его больше не увижу, не услышу его тихий голос, никогда не посмотрю в его чистые глаза. Это единственное, о чем я жалею. - Прощай, Гейл. Надеюсь, ты найдешь то, что ищешь. – И выхожу. Больше ничего не осталось. Наверное, я еще не скоро оправлюсь, но разве кого-то волнует, что я чувствую? Каждый сам за себя. Он не простит меня, а я никогда не забуду его изобретательной ловушки, в которую случайно попала. Прощай, Гейл.       Я стараюсь как можно быстрее выйти в главный коридор, где меня должен встретить Хеймитч, чтобы отвести на место сегодняшней ночевки. Увы, дома мы окажемся только завтра днем после того, как подготовят все документы мисс Сноу. Мы поедем на поезде в двух оборудованных купе: Роуз в сопровождении солдата Йорк, женщины средних лет, занимавшейся когда-то подготовкой военных кадров для операции в Капитолии, – в одном, а я с Хеймитчем – в другом. Благо, расстояние между Двенадцатым и Тринадцатым совсем короткое: два с половиной часа в пути на скоростном составе.       - Неважно выглядишь, солнышко. Кстати, я стащил для тебя бутерброд. – Хеймитч нагоняет меня в широком коридоре, подавая первое яство за сегодняшний день. Сколько прошло часов с того момента, как я последний раз ела? Сутки? Так дело не пойдет.       - Ты тоже не первой свежести.       - Благодаря тебе, детка, я вчера не успел переодеться и сегодня, как дурак, весь день проходил в этом костюме. – Он оттягивает воротник уже изрядно натерший его шею.       - Благодаря мне, ты сможешь снять свою рубашку. – Он вопросительно поднимает бровь, смотря на меня. - Дай мне рюкзак. – Я извлекаю из объемной сумки футболку и бросаю ему. – И не смей жаловаться. Скажи лучше, сколько сейчас времени?       - Около восьми. Ужин уже прошел, но нам наверняка что-нибудь оставили.       - Нет, не хочу никого видеть. – Мы доходим до громадной серой двери, которую можно открыть только одним путем: поднеся заранее приготовленный для нас пропуск к электронному считывающему устройству. Мы заходим в комнату, и тут меня посещает странная мысль.       - Нам приготовили этот отсек на двоих? – Черт возьми! Они же не думают, что между нами что-то есть? Или это опять какое-то шоу со скрытыми камерами? Прямо как рыбки в аквариуме.       - Тебя это напрягает? – Хеймитч, перестань усмехаться. Что за шуточки такие у Плутарха?       - Опять пойдут разговоры. – Я не могу не намекнуть ему о тех самых «разговорах», которые иногда долетают до нас. Неужели они возникли из-за того случая, который я описала во второй книге? О нашей грандиозной попойке, от которой у меня до сих пор голова идет кругом? Врагу такого не пожелаешь.       - Ну, разговоры всегда ходят. Ты все еще хочешь есть? – Я отрывисто киваю, судорожно стараясь перевести разговор в новое течение нашей милой беседы. - Тогда закажем прямо сюда.       - Закажем? Ты шутишь? Это же не отель со всеми удобствами. Нам не принесут.       - Нам? Не принесут? Принесут, как миленькие. – Он искренне пытается убедить меня в обратном, хотя иронию такого порядка мне сегодня понять уже не удастся.       - Отлично, тогда я иду в душ. – Еще одна ночь, Китнисс, и ты дома. Еще одна ночь.