Со мною вот что происходит...

      Арена. Я снова на арене. Бегу от переродков, спасаюсь от тумана и чего-то еще, что невообразимо трудно разглядеть в кромешной тьме и удушающем смоге. Я вижу старания Финника, рьяно пытающегося завести сердце Пита и, кажется, в эту самую минуту время останавливается, дыхание перехватывает, и я задыхаюсь. Я падаю куда-то и у меня уже нет сил, чтобы подняться. Я так устала, что каждая клеточка моего беспомощного тела содрогается от еле заметной судороги. Я молю только об одном: чтобы мой мальчик снова начал дышать и открыл глаза, но этого не происходит. Я потеряла его. Нет, этого просто не может быть, ведь я так сильно его люблю. Почему все, кого я люблю, уходят? Почему я обречена на вечное одиночество в пустоте?       Сначала умерла вера. Вера в то, что всё наладится, и моя маленькая Прим, мой кроткий утенок, выплывет из погребающей ее пучины искр, что моя мама вернется и все будут живы. Но нет, этого никогда не будет, время, как и действия, назад не воротишь. Затем настал черед любви. Я тогда осознала, что ее, такой чистой, преданной, настоящей, я больше не заслуживаю и никогда не заслуживала из-за своего метания и своей тщедушности. Со мной осталась только надежда. «Нельзя забыть того, кто подарил тебе надежду». И тот, кто приходит ко мне во сне, уже никогда его не покинет, тот, кто даровал мне эту надежду.       Я вижу, снова и снова как от стаи гадких переродков погибает Финник и откуда-то взявшаяся Джоанна Мейсон, и Хеймитч, и Эффи Тринкет. Я не могу их потерять. Они – моя семья. Мне не хватает воздуха, я словно болтаюсь на виселице, в связанной своими же руками ловкой петле, которую сама же набросила себе на шею и тону. Волны пожирают мое тело и огонь, прежде везде сопровождающий меня, гаснет. Я больше не источаю свет, он ушел, как ушли и все те, кого я любила. Я всех их потеряла.       - Солнышко, проснись, это всего лишь дурной сон. – Из беспросветной тьмы меня вырывает знакомый голос. Где я слышала его раньше? Ах да, это же Хеймитч. Он жив. Что творится с моим подсознанием? Почему оно постоянно так и норовит свести меня с ума? Я чувствую, что вся моя подушка насквозь мокрая. Неужели я плакала?       - Думала, ты ушел в соседнюю комнату. – Я ловлю мрачно-угрюмый взгляд ментора, явственно повествующий о том, что он не выспался. Прости, Хеймитч. Ты уже вторую ночь подряд не можешь отдохнуть из-за меня.       - Так и есть, но разве с тобой уснешь по-человечески? – Всё тело ломит, и каждая косточка в моем позвоночнике отдает глухой, пронзающей болью. Неужели я заснула в бронежилете?       - Вот, выпей. Это тебя успокоит и может мне удастся не слышать душераздирающих криков хотя бы до утра.       - Что это? – Я тупо гляжу на ярко-зеленую настойку в бутылке причудливой формы, напоминающей тыкву.       - Лекарство от ночных кошмаров. – Пробую диковинное зелье, которое и вправду обладает поистине умиротворяющим эффектом, будто раскаленный волосок лампочки тусклого ночника. Засыпая, я мысленно отмечаю про себя, что нужно будет как-нибудь поинтересоваться, чем не брезгует баловаться Хеймитч на досуге.       Больше я ничего не вижу: ни арены, ни тьмы, ни погибших. Ничего и никого, вокруг только пугающая пустота и эфемерная тишина. Ни боли, ни разочарований, ни отчаяния, ни смерти. Может я уже умерла? Я ничего не чувствую. Неужели так на меня подействовал разговор с Гейлом или смерть Пита? Стоп. Пит жив и я люблю… Как бы я жила сейчас зная, что он погиб? Меня не было бы, ничего бы не было. Я никогда не признавалась самой себе в том, что люблю его, и уж если сказать честно, в амурных делах Огненная девушка – сущая эгоистка, но, я, кажется, люблю его. Люблю, люблю, люблю. Я смакую это слово так, будто оно – самое вкусное лакомство, какое я когда-либо пробовала. Я твердо знаю, чего хочу. Хочу каждый день засыпать и просыпаться, видя чуть сонную, спокойную улыбку на лице. И она принадлежит не Гейлу. Это Пит. Я хочу чувствовать только его руки, крепко обнимающие меня, только его губы, сладко целующие меня и не позволяющие сделать лишний, ненужный вдох.       - Хеймитч, ну ты только посмотри. – К моему правому уху склоняется призрачно-хрупкая фигурка фыркающей Джоанны Мейсон, выражающей весьма заметное ревностное недовольство и я спиной чую: она испепеляет меня взглядом. Ментор же тем временем вовсе не обращает на нас никакого внимания, поглощая обильный ужин, любезно приготовленный Эффи. Как оказалось, в столице тоже умеют готовить. Стряпня госпожи Тринкет: картофельное пюре и жаркое по-капитолийски, непременно с кровью, просто божественно. - Ты только сейчас это поняла, Эвердин? Долго же до тебя доходило, тормоз, аж противно. – Прошло всего несколько часов после нашего возвращения в Двенадцатый, уже вечер, а я сижу в своем малиновом махровом халате и пишу строчка за строчкой об очередных «приключениях» Сойки, боясь упустить музу: сегодня она привередливая, как и кот, тихо шипящий на руках у Джоанны, которая вновь вернулась на свое привычное место, слегка раскачиваясь, точно на волнах, в кресле-качалке у зажженного камина в моей гостиной. Удивительно, но злобное создание по имени Лютик полюбило ее с первого взгляда. Вот и не верь после этого в суеверия.       - Хватит подглядывать в ноутбук. Здесь ровным счетом нет ничего интересного. – Знаю, мои увещевания вряд ли помогут, но попытаться-то стоило?       - Как же, а наш бравый военный по фамилии Хоторн? Говорила я тебе: нельзя так людей динамить. – Не строй такую лукавую гримасу, Джоанна. Я все равно не буду делать вид, что меня это не беспокоит.       - Знаешь, Джо, я долго думала над тем, что случилось бы, если бы девочка однажды влюбилась в охотника, если бы они поженились, затерялись в лесах, когда их братья и сестры подросли бы, встали на ноги…       - Не тяни, подруга. Ближе к сути. – Нетерпеливая, заносчивая женщина. Хорошо, я постараюсь без лирических отступлений, хотя точно знаю, что удача откажет мне в этом.       - Я никогда не любила бы его так, как он бы этого хотел. – Почему у меня на глаза снова наворачиваются слезы? Потому что я потеряла друга? Потому что он все равно, что умер для меня?       - Ой, опять твоя дешевая драма? Сил уже нет никаких смотреть, как ты переигрываешь. – Я чувствую, как Джоанна подходит ко мне сзади и силой обнимает, грубо касаясь моих плеч, что совершенно непроизвольно вызывает у меня мгновенную улыбку. У меня никогда не было старшей сестры, но если бы была, я хотела бы, чтобы ею стала Джо – та, кто никогда не показывает на людях свои чувства, прячась за циничную маску роковой обольстительницы, та, кто отлично меня узнал за два с половиной года, та, кому я могу безоговорочно доверить свою жизнь, памятуя о шраме у левого виска. - Умеешь ты доводить до слез, Эвердин.       - Я видел всё в своей жизни, но чтобы такое… – Хеймитча явно подмывает высказаться о немой сцене, коей он стал свидетелем, но что-то его сдерживает. Чтобы Мейсон жалела Эвердин? Да никогда! Такого точно никто не видел и, судя по всему, уже не увидит. Это была прощальная гастроль нашего малочисленного, выездного, погорелого театра.       - Кстати, хотела спросить: ты мне вчера ночью налил водку пополам с ментоловой настойкой? – Ну почему, почему они всегда пытаются меня напоить?       - Зато спала как убитая. – Бесспорные аргументы. Браво.       - Ага, и выглядела, наверное, также. – Я слышу, как в прихожей звонит телефон. Теперь я понимаю, отчего когда-то давно Хеймитч сорвал свой со стены. Они никогда не перестанут нас донимать. Никогда. - Если это из Тринадцатого, скажи…       - Что тебя нет, и никогда не будет? Чудно, солнышко, так и передам. – Краем глаза вижу, как Хеймитч стремительно пересекает комнату, спеша выйти в коридор, и уже через секунду слышу:       - Это Энни. – Как же я давно хотела услышать ее голос, голос морской красавицы с глазами моего любимого цвета. Зеленого. Я бегу, бегу так быстро, как только могу.       - Китнисс? Китнисс, я беспокоилась, ты не подходила к телефону, а потом трубку взял Пит и сказал, что ты уехала в Тринадцатый. Ты не любишь этот вопрос, но всё в порядке? – Она всегда так обеспокоена, так напряжена. Всё хорошо, родная, всё хорошо, ты не должна ни о чем волноваться, я обо всем позабочусь.       - Конечно, Энни, дорогая, всё замечательно, просто нужно было уладить кое-что, пустяки. Как там малыш?       - Он уже совсем большой. Да, мой сладкий? Да. Финн не вырывай у меня телефон. – Я слышу какое-то прерывистое шуршание и понимаю: Энни передала трубку малышу.       - Сахарочек, привет. – Он любит, когда я называю его ласково Сахарочком, не знаю, откуда у меня эта ассоциация, но я не могу назвать его как-то иначе.       - Тетя Китнисс! Ты еще не женилась? – Финн отчего-то постоянно задает мне этот вопрос. В чем дело?       - С прошлой недели еще не успела, только нужно говорить «вышла замуж». Я девушка, а девушки выходят замуж, женятся мальчики. Вот ты когда-нибудь будешь жениться.       - А если ты не выйдешь замуж, можно я на тебе женюсь? – Тебе всё можно, дорогой ребенок. - Ты такая красивая.       - Конечно, можно, Сахарочек, только я тогда буду очень старой.       - Я тебя дождусь. – Я пытаюсь подавить смешок, но у меня не выходит. Финн – золотко, настоящее сокровище.       - Дай мне мамочку, дружочек. – Опять шуршание: Энни возвращается к аппарату. – Он прекрасен, дорогая, малыш растет. Кстати, ты получила мою посылку?       - Китнисс, не надо было… тут и детские вещи, и деньги. Ты каждый месяц мне что-нибудь присылаешь.       - Для меня это радость, Энни, ты же знаешь. Как там мама?       - Она мне очень помогает, без нее я бы не справилась. На одно пособие… - Да, знаю, на одно пособие не прожить.       - Вот поэтому существую я. Да, забыла сказать: я выбила тебе дом, как и планировала. Они не смогли мне отказать, так что с первым теплом можно будет перебираться в Двенадцатый.       - Я очень хочу приехать.       - А я-то как хочу, чтобы ты приехала, ты не представляешь. Ладно, на следующей недельке мы еще потолкуем об этом.       - Я буду ждать, Китнисс.       - Услышимся. – Энни никак не может найти подходящую работу в Четвертом, а помощь моей мамы тоже небезгранична. В Двенадцатом они смогут зажить настоящей жизнью, да и у Финна будет возможность пойти в детский сад. Мальчику нужно развиваться. Уже пора, ведь ему почти три года.       - Ты закончила говорить? Нам с Эффи есть, что тебе показать. – Джоанна степенно проплывает мимо меня, поднимаясь на второй этаж. Наверное, зовет в спальню. Что они там нашли?       - Уже иду. – Я поднимаюсь, подхожу к раскрытой настежь двери своей комнаты, а Эффи подает мне какую-то таблетку. Зачем она мне?       - Эвердин, ты человек впечатлительный, так что глотай и заходи. – Я не вижу Джо, но готова поклясться, что слышу нравоучительные нотки в ее голосе. Что такое?       - Эффи, что случилось?       - Девочка моя, просто съешь таблетку, запей водой, - она подает мне кристально-чистый стакан, - и заходи. Тебя будет ждать сюрприз. – Ненавижу сюрпризы, ты же знаешь, Эффи. Я проглатываю таблетку, даже не разжевывая ее как обычно, запиваю водой и захожу. На моей постели лежит вместительная бежевая коробка. Я помню такие, в них мне присылали свадебные платья Цинны. Неужели еще одно? Они все должны были остаться в Капитолии. Как оно могло здесь оказаться? Хотя чему удивляться, я не привыкла копаться в своем шкафу.       - Тут есть записка, Китнисс. Хочешь, мы тебя оставим? – Эффи, конечно же, не хочу, но видя мою нерешительность, Тринкет и Мейсон спешат на выход, а я остаюсь один на один с загадочным подарком. Я сажусь, открываю коробку. Там действительно что-то белое, кружевное и до боли знакомое. Знакомый почерк, как в альбоме, где нарисован мой костюм Сойки-Пересмешницы. Его почерк, Цинны.       Китнисс, если ты читаешь это послание, значит меня уже нет в живых, но я уверен: ты есть. Ты жива и не опускаешь руки, ты всё та же сильная и храбрая девушка, которую я первый раз увидел на капитолийском экране, когда показывали Жатву. Я уверен, ты нашла своего человека и тебе пригодится мой последний подарок. Это подвенечное платье. Обещай, что наденешь его на свою свадьбу и помни: я все еще ставлю на тебя.       P.S. В шкафу серебристые туфли. Надень их.       P.S.S. Не забудь брошь и кружись.       Цинна.       Мне не поможет никакое лекарство, каким бы сильным оно ни было. Тяжелый ком застревает у меня в горле, и я пытаюсь его сглотнуть. У меня получается. Вода – мой персональный спаситель, всегда на прикроватной тумбочке.       Передо мной невероятное платье: без дурацких капитолийских излишеств, в моем стиле и стиле Цинны, тонкое и изящное. Произведение искусства, чуть доходящее мне до колена, с рукавом в три четверти. Закрытое, но эффектное. Потрясающе.       Я не плачу, таблетка моментально рассасывается в желудке, а значит, не дает выхода эмоциям. Мне хочется смыть весь сегодняшний день в канализационную трубу: наш приезд, книгу, ужин в компании Хеймитча, Джоанны и Эффи, телефонный звонок и наконец, это. Последний дар от Цинны. Я так устала, что только горячие струи воды помогут мне хоть чуть-чуть расслабиться перед следующим рабочим днем. Завтра – понедельник. Я так хотела провести эти выходные по-особенному, увидеть Пита, поговорить с ним, но так и не удосужилась перекинуться и парой фраз. Завтра он открывает пекарню, а я даже не смогу прийти: уроки еще никто не отменял, и я не могу подвести моих младших коллег, ведь они так ждали Оскара Уайльда.       Выйдя из душа, я включаю ноутбук – еще один презент из Дистрикта-3. Спасибо, Бити, он всегда знает, что мне привезти. Я пишу, пишу и не могу остановиться, слова захлестывают меня и не отпускают. Я вся в их власти. Сколько времени? Понятия не имею, но спать почему-то не хочется. Вдруг меня пугает что-то: трезвон, доносящийся из прихожей. Неужели опять звонят? Это уже не смешно. Кому приспичило так поздно? Если я не подойду, что вы будете делать? Примчитесь сюда? Ладно, ладно, намек поняла, звонить вы не перестанете. - Иду, иду.       - Китнисс, ложись спать. – Я должна испугаться? Мне совсем не страшно, ведь я узнаю голос. Вот кто не спит по ночам точно так же, как и я. Пит.       - Откуда?...       - У тебя свет горит. – Справедливое замечание, господин Мелларк. Ты абсолютно прав.       - Я не хочу спать.       - Правда? Тогда может, прогуляешься со мной? – Прогулки под луной, это что-то новенькое. Я выглядываю из окна, и действительно – луна и чистое февральское небо. Уже чувствуется приближение весны и чего-то еще. Может обновления?       - Пит, - смотрю на часы, - сейчас 03:17 утра. – Ого, ничего себе я пересидела, а ведь через шесть часов на работу.       - Как думаешь, мы достаточно взрослые, чтобы отправиться на прогулку? Я хочу тебе кое-что показать. Хочу, чтобы ты увидела это первой. Согласна? – Мне не нужно долго раздумывать над его предложением, каким бы удивительным оно мне не казалось. Конечно же.       - Согласна, только мне нужно одеться. – Не пойду же я в халате. - Я быстро.       Ровно в полчетвертого я выхожу на крыльцо и вижу его, моего одуванчика. Он терпеливо ждет меня посередине дороги, разделяющей оба наши дома. Деревня Победителей кажется черным пятном, где лишь луна освещает наш путь, и я догадываюсь, куда он лежит: в пекарню, которая должна открыться меньше чем через семь часов.       - Ты теперь носишь очки? – Не может быть! Неужели я забыла их снять? Ощупываю свое лицо: как можно быть такой невнимательной?       - Только когда пишу. – Мы доходим до примечательной улочки, которая когда-то давно решила мою судьбу. Именно здесь я получила свой кусочек надежды в две буханки хлеба.       - Тебе идет. – А мне казалось, я выгляжу в них, по меньшей мере, глупо. Впрочем, не мне судить. Пит открывает стеклянную дверь, и мы оказываемся в темном помещении, почти в точности повторяющем прежнюю пекарню, принадлежащую его отцу. Те же светло-оранжевые стены, тот же прилавок из массивного дуба, но судя по разбросанным по всему залу маленьким круглым столикам и глубокому выступу от левой стены наподобие сцены, многое изменилось. Похоже, у Пита грандиозные планы на это место и одной пекарней дело не ограничится. Он включает мягкий, приглушенный свет и помогает мне снять куртку, оставляя в черных брюках и фиолетовой блузке. Не слишком-то торжественно, но ведь это же не свидание, верно? - Располагайся, я сейчас подойду. – Я наблюдаю за тем, как он пропадает в подсобном помещении, и решаюсь осмотреться. Над импровизированной сценой замечаю невероятно крупное по размеру, тяжеловесное полотно, на котором изображено мое озеро, лес, заходящее закатное оранжевое солнце и что-то еще. Что-то в глубине, на ветках деревьев. Сойки-пересмешницы. Не мог же он бывать там? А если и был, то когда? - Думал, тебе будет приятно. – Не подходи ко мне со спины, Пит. Я ведь могу неправильно истолковать твои действия.       - Знаю. Ты был на озере?       - Нет, ни разу, но я написал эту картину по своим ощущениям от твоих книг. Похоже? – Шутишь? Всегда удивлялась тому, как ты первоклассно можешь передавать существующую реальность.       - Не то слово. Великолепно.       - Теперь ты не ненавидишь мои картины? – Разве я их ненавидела? Да, те, что были связаны с ареной я не любила, но не потому что они были плохие, нет, вовсе нет. Они всего лишь оживляли дурные воспоминания, которые ничем не затмить. - Не бери в голову. Помнится, у нас украли ужин. – Что верно, то верно. - Вина? – Он указывает на бутылку белого, и я киваю в знак согласия. Неужели я так предсказуема и он знал, что я всенепременно соглашусь отправиться ночью, куда глаза глядят? Да, я чертовски предсказуема, иначе бы он не заготовил заранее наш скромный ужин, сервированный на две персоны. Мне не остается ничего кроме как поддаться и сесть за приготовленный столик у окна.       - Предупреждаю, я быстро напиваюсь. – Принимаю из его рук бокал и делаю неосторожный глоток, глядя в бездонные расширенные зрачки. Надеюсь, это из-за того, что здесь темно, а не от того, о чем я подумала. Ну вот, я уже пью с утра пораньше… Совсем съехала с катушек, Сойка-Пересмешница? Продолжай в том же духе, милая.       - Притормози, я не собираюсь пользоваться моментом. – Не поняла, ты о чем? Ночь, тишина, еще свечей не хватает. Нет, это же не свидание, это просто встреча двух друзей… Да, друзей. Кто я ему? Просто друг? Сомневаюсь. Невеста? Умоляю. Тогда кто? Лучше разберемся в очевидном: кто он мне? Друг? Да, отчасти. Жених? Он делал мне предложение, но когда это было? В прошлой жизни, это уже ничего не значит. Тогда кто? Возлюбленный, любимый мужчина. Уже теплее.       - А зачем здесь сцена? – Пауза затянулась. Нужно же что-то сказать. Молодец, Китнисс.       - Здесь можно будет петь, мы поставим сюда микрофон. Мне всегда хотелось видеть в Двенадцатом не просто пекарню, а место, где люди смогут общаться, отдыхать – словом наслаждаться. – Я чуть заметно улыбаюсь. Его мысли и идеи всегда были и остаются очень светлыми, вселяющими надежду. Ты первоклассный оратор, Пит, умеешь убеждать людей. Меня уже убедил.       - Совсем как кафешантан 11.       - Именно. – Почему ты так на меня смотришь, Пит? - Подари мне эту ночь, Китнисс. – Что прости? Я не ослышалась? Наверное, у меня сейчас самое бессмысленное выражение лица на всем белом свете, почти такое же, как и в лифте перед Джоанной Мейсон.       - В каком смысле? – Я давлюсь вином, а он нерешительно поглядывает в мою сторону, боясь спугнуть. Что ты сказал, Пит Мелларк? Я не расслышала.       - В прямом. У нас никогда не получается встретиться днем, вот я и подумал, что ночь – подходящее время суток. Для разговора. Нам надо поговорить. – Поговорить, я вся во внимании. Что ты хотел? - Ты как-то напряжена, Китнисс. Всё в порядке? – Конечно, Пит, всё в порядке, но твои взгляды, речи и тому подобное. Что всё это значит? Ты как будто нарочно испытываешь меня на прочность. Ну всё, надо выдохнуть. Давай, выдохни и скажи что-нибудь.       - Всё отлично, просто я немного устала от поездки, плохо спала прошлой ночью.       - Ты виделась с ним? – Вот так сразу и в лоб, да? Прекрасно. С ним? Ты имеешь в виду Гейла? Да, я виделась с ним, но это ничего не значит. Больше ничего не значит. - Можешь не отвечать, я всё вижу по твоим глазам. Ты действительно как открытая книга. – А вот ты – нет. Я никогда не знаю, что от тебя ожидать.       - Я больше его никогда не увижу. Можешь не беспокоиться. – Ему не нравится мой тон, явно не нравится. Откуда у него такие собственнические замашки, будто я его добыча? Точно. Как у хищника или у зверя. Не всё ли равно? Как там говорил Гейл: «то, как он тебя ненавидит», теперь я понимаю, о чем шла речь. Это похоже на обладание, на принадлежность кому-то. Я должна принадлежать ему без остатка? Звучит дико, но, кажется, многое проясняет.       - Ты ничего не съела. – Пит указывает на тарелку, наполненную моими любимыми сырными булочками. Они выглядят маняще, но если я что-нибудь съем, то точно не засну. Я собралась спать? Эвердин, приди в себя, ты сидишь напротив мужчины, который так и пожирает тебя взглядом, а ты молчишь и строишь из себя тихоню. В мозгу молоточки так и отбивают ритм победного марша мисс Мейсон: «Успокойся, тупица».       - Аппетит пропал. – Кажется, вино ударило в голову и, как назло, глаза закрываются. Может мне дать тебе пощечину, чтобы ты опомнилась, дорогуша?       - Зря я всё это затеял, ты спишь на ходу. – Нет, Пит, ты не виноват, это всё я. - Давай, я отнесу тебя наверх. Я поставил там диван, так чтобы можно было отдохнуть в обед. – Он берет меня на руки и относит куда-то по лестнице. Это похоже на чердак. Уютно.       - А как же ты?       - Пора разогревать печи и готовиться к открытию. Когда тебя разбудить на работу? – Кажется, я снова куда-то проваливаюсь. Где он? Где Пит? Неужели я уже сплю? Я ведь не сказала ему, когда меня будить. - Спокойной ночи, любимая. – Сквозь сон я слышу что-то невразумительное, но меня хватает только на три слова:       - Спокойной ночи, Пит.