Со мною вот что происходит...

      Шесть дней назад       Боль. Она проникает в каждою клеточку моего тела, жалит как пчела, саднит и кровоточит словно зияющая, колотая рана. Я больше не могу терпеть и сильнее сжимаю челюсть, чувствуя, что моя губа разбита. Металлический привкус крови пропитывает мой язык и кляп, наспех всунутый в рот. Мне не страшно, пытка только начинается.       Я привязана грубой веревкой к одному из стульев в моем доме в Деревне Победителей. Я в гостиной, но отчего-то вся обстановка кажется мне чужой и безликой, будто сотворенной кем-то другим. Что случилось? Я закрываю глаза в надежде на то, что не увижу своего мучителя, разворачивающего мой стул на сто восемьдесят градусов к себе. Я чувствую только его руки, сильные, ловкие, словно взбивающие масло и блуждающие по моей оголенной коже: вверх – вниз, вниз – вверх. Сойка-Пересмешница затухла, будто свечка на ветру, теряя свое ослепительное пламя: меня оглушает ведро кристально-чистой талой воды.       - Сейчас я развяжу тебе руки, и ты сможешь встать. Открой глаза, Китнисс. Открой глаза. Я не люблю повторять дважды. – Его голос так изменился, будто он из стали или жаропрочного стекла. Неестественный и пустой, однако его руки всё еще продолжают меня согревать. Я открываю глаза и не узнаю своего таинственного знакомца: вместо привычных белокурых локонов, я вижу тьму, черную как смоль, в его расширенном зрачке, поглотившем, кажется, всю синеву в радужке, проникающей вглубь меня и выпытывающей все мои секреты. Он знает, чего я хочу. Он всё обо мне знает. - Встань. – И я встаю. Он крутит пальцем, чтобы я покружилась для него, чтобы всё снова стало как прежде, чтобы Сойка полетела, сбросив тяжелые валуны со своих крыльев – белые жемчужины – знак продажи и предательства, украшающий мое подвенечное платье. - Теперь тебе не нужно притворяться, Китнисс. Скажи мне правду. – О какой правде идет речь? Я ведь уже всё отдала ему, всё решила. - Правду!       - Проснись и пой, Эвердин. Эй, просыпайся, хватит дрыхнуть. – Кто меня зовет? Джоанна? - Пора в школу.       - Я ее окончила. – Боже, неужели? Не раскрывая глаза, я что-то слабо бурчу в ответ и чувствую: кто-то срывает с меня одеяло. Я не хочу вставать. Нет. Только не сегодня.       - Вообще-то ты там работаешь. Вставай! – В самом деле?       - Где он? – Я вздрагиваю и окончательно просыпаюсь. Таким он мне еще не чудился.       - Кто? Опять тебя переклинило, Сойка ты ощипанная? Вставай, пора на работу. – Я киваю, все еще пытаясь понять: где сон, где явь? Снотворное когда-нибудь меня погубит.       Начинается новый день. Среда. Сегодня он возвращается в Двенадцатый. Сегодня я должна ответить на главный вопрос: смогу ли я выжить без него? На пляже он сказал мне, что никому не нужен, хотя «люди, полагающие, что они никому не нужны, на самом деле часто самые нужные 21». Теперь я это знаю. Нет, не так, я знала это и раньше, но признаться себе порой бывает так трудно. Курение, алкоголь, наркотики, шесть, семь – я уже сбилась со счета! – попыток суицида, беспорядочные связи – вот малый перечень того, чем топчут меня в прессе, но мне наплевать: пусть думают, что хотят. Я слишком много думаю о том, что обо мне подумают другие. Пора на работу. Джо права.       На лету перехватываю бутерброд и одеваюсь. Серые брюки, белая рубашка, не хватает только колчана со стрелами и лука. Давненько я не была в лесу, весной пойду обязательно. Обещаю.       Выхожу из дома, седлаю велосипед и отправляюсь в путешествие: Дистрикт-12 оживает. Я думала, это никогда не произойдет, но время всё сглаживает, всё притупляет, остаются только блики, только отрывки, ничего целого, только фрагменты. Фрагменты моей прошлой жизни, превратившейся в пыль. Вместо привычных угольных шахт, ныне заброшенных и засыпанных, жители занялись земледелием. Скоро здесь построят завод, на месте вырытого капитолийскими бульдозерами котлована, и все будут делать лекарства. Но не я, я останусь в школе. Кому-то же нужно выращивать новое поколение «победителей».       Захожу в класс: все чинно, мирно, дети живут, жизнь налаживается. Чего еще я могу желать?       - Думал, Вы выше ростом, мисс Эвердин. – Незнакомое лицо. Никогда его не видела прежде. Кто Вы? - Крис Харпер. – Мужчина подает мне правую руку, но я не пожимаю ее. Что Вы хотите от меня? Очередная пресса, папарацци. Кто? Мерзкие твари, которые прикрываются своей работой, чтобы выведывать чужие секреты, подслушивать посторонние тайны.       - Да, я тоже раньше так думала. Чем обязана, Крис? – Я оглядываю шатена – ничего примечательного. В Капитолии изменилась мода?       - Мисс Эвердин, у нас к Вам потрясающее предложение. Мы хотим экранизировать Вашу трилогию. – Кто это Мы? Правительство, тайная организация, лично Плутарх Хэвенсби? Бывшему Распорядителю игр всё никак неймется сделать из меня продажную куклу без права на личный голос? - Мы хотим рассказать правду.       - Правду? Я говорю правду с девяти до трех по будням, иногда вечером. Хотите услышать правду? Присоединяйтесь. – Умею я огорошивать людей, ничего не скажешь, но парень послушно продвигается в конец аудитории. Никаких фильмов. Хватит с меня дурной славы.       Я приветствую ребят, и урок по традиции начинается. Тема: «Правила трилогии 22». Что это означает? О правилах я услышала недавно, когда пересматривала фильмы, которые мне привезла Эффи. Суть любой трилогии и финальной книги в частности заключается в том, чтобы вернуться к началу и обнаружить там ложную предпосылку. Какой-то факт, может явление, считавшееся истинным, оказывается на поверку ложью и если первая часть трилогии устанавливает правила, вторая – изменяет, то третья как бы говорит: «Забудьте о правилах». Их более не существует. Всё может произойти и всё происходит по неведомым законам, но их алгоритм нетрудно вычислить. Главное, знать основные правила. Их всего три. Первое…       - Да, Нейтен. – Главный проказник и зачинщик мелкого хулиганства как всегда поднимает руку первым. У мальчика – потенциал.       - Прошлое возвращается.       - Именно. Прошлое не умерло, не исчезло, не растворилось, не кануло в лету и любые грехи, даже самые мелкие, но совершенные в прошлом, всплывут вновь, чтобы вас уничтожить. – Пресловутый Тринадцатый дистрикт подойдет как иллюстрация. Почему бы и нет?       Во время урока через тонкое стекло окна я слышу приближение какой-то машины. Обычно в Двенадцатом никто не ездит, но, видимо, случилось что-то экстраординарное. Машина останавливается, и я вижу виновников торжества: женщину с бритой головой, украшенной татуировками в виде виноградных лоз, и мужчину с рыжей бородой и рыжеватыми волосами. Крессида и Полидевк. Режиссер и оператор. Крис Харпер? Он помощник Крессиды? Этим людям я никогда не смогу отказать. Они прошли со мной всю операцию 451, они не должны спрашивать моего разрешения, ведь это и их история тоже, но если они спросят меня, я скажу «да», снимайте.       - Я согласна. – Может и не стоит так встречать боевых товарищей, но мне нечего больше сказать. Что уж тут: я не сильна в ораторском искусстве. Две пары рук обнимают меня, сообщая о новом телецентре, о том, что главным режиссером и оператором в Двенадцатый назначили Крессиду и Полидевка, а Цезарь Фликерман будет следить за прямыми эфирами в сетке вещания, тогда как мой «друг» еще с 74-х Голодных игр, Клавдий Темплсмит, отчего-то направлен в Тринадцатый. - Я согласна на экранизацию. – Крессида обещает первую часть уже к маю, значит, они хотят приурочить ее к выходу третьей книги. Да здравствует качественное телевидение! Плутарх будет в восторге.       Сегодня       Мне снится довольно долгий сон: сон, где каждый житель Дистрикта-12 живой или уже умерший забрасывает меня землей, нет, скорее не землей, а пеплом. Всё тлен, всё сгорает, превращаясь в прах. Лопаты лихорадочно стучат по крышке и вот – меня уже нет. Темнота. Задний двор Пита. Тот же звук. Тот же отзвук в день его приезда.       Кажется, я все еще сплю и никак не могу проснуться, а когда просыпаюсь, холодный пот обдает меня словно кипятком. Я выскакиваю на улицу, но останавливаюсь, чуть завидев его.       - Ты вернулся.       - Утром я ходил в лес и выкопал их. Для нее. – Я говорю «за»… Прим. Прим.       Я лежу в постели в своей комнате, пока вода тихо заливает все пространство вокруг. Вода, вода. Это место не для Огненной девушки. Я ненавижу его, он принес с собой очередное напоминание о… Роуз – как и любая роза ее лепестки раскрываются незаметно, а шипы колют в самое сердце. Вечерняя примула. Он сажает ее, не розу. Успокойся, Китнисс.       Шесть дней назад       Второе…       - Да, Флинн.       - Убийца должен быть сверхчеловеком. – Как вам мутанты-переродки, отдающие зловонным смрадом крови и роз? Он мнил меня переродком, не человеком, затем считал переродком себя. Вылечился ли он? Сможет ли он как прежде взглянуть на меня глазами, полными любви, а не вожделения, о чем предупреждал меня доктор Аурелий? Он будет хотеть овладеть мною не потому что любит, а совсем-таки наоборот, его привязанность – патологична и болезненна. Всё, что он будет делать, создано искусственно только для того, чтобы проверить собственную одержимость – причастность к капитолийской программе охморения. Я не должна ему верить. Я не должна искать с ним встреч, не должна попадаться ему на глаза, не должна напоминать о своем существовании. Он должен полностью абстрагироваться и искать пути предотвращения приступов ужаса уже без меня. Но письма… его письма выбивают меня из колеи: то он пишет, что встретил новую девушку – сколько их было? – то ждет встречи со мной и считает дни, оставшиеся до приезда. Я даже не могу его встретить: выполняю инструкцию Аурелия. Но что будет, если я открою ящик Пандоры и напрошусь к нему на ужин, скажем, сегодня, в день его приезда?

***

      Какая-то часть меня одержима ею. Сомнений нет. Я увидел ее вечером, ее и Хоторна, ее и Хеймитча, и не смог справиться с собой. Я должен что-нибудь придумать, чтобы понять, как вести себя дальше. Есть только одно средство. К боли я привык уже давно, а вот для Китнисс моя окровавленная рука будет приглашением к действию. Что ты станешь делать, любимая? Побежишь спасать своего «мальчика с хлебом»? Так ты его называешь в своей дурацкой книжке? А как же омерзительный переродок, он, по-твоему, не заслуживает ласки? Тебе нужен только хороший мальчик, Пит Мелларк? Посмотрим, как ты запоешь после этого.

***

      Третье… Никто? Никто не знает, что должно произойти в финале или все боятся это озвучить? Тебя может прикончить только потеря крови, шок или боль, но боли не нужно бояться, в состояние шока лучше не впадать, а кровь… нужно уметь правильно падать. Когда на площади во Втором меня подстрелили, этих правил я не знала, но почему-то осталась жива. Для чего? Для одинокой жизни, где даже сдавленный крик из моих заиндевевших губ все проигнорируют? Бесконечная запятая должна смениться точкой. Торжественный финал. Финита.       - Третье и последнее правило трилогии заключается в том, что погибнуть могут все, включая главного героя.       Сегодня       Что там за шум? Наспех надев брюки, я пулей вылетаю из ванной комнаты. Спускаюсь вниз по лестнице, но не дохожу до конца. Тишина. Нет, мне не показалось: я слышал какой-то звук. Щелчок двери? Может ветер? Все эти дни было ветрено.       Например, сегодня. Сегодня был кошмарный день. Может, воображение разыгралось? Мой первый эфир все-таки. Цезарь был в ударе, а я? Пит Мелларк – телезвезда? Видели бы меня мои родители. Они никогда тебя не увидят. Мисс Эвердин постаралась. Нет, это не она. Ты же знаешь. Да, знаю. Я мог бы переломить ее в своих руках словно тростинку, но не хочу, она отплатит мне иначе.       - Знаешь, Пит, ты мог бы просто сказать мне «привет». – Сколько я так стою? Минуту, пять, десять? Как она здесь оказалась? Хотя, чему удивляться, это же Китнисс. Не нашла лучшего места, крошка? Она не любит тебя, не любит…       - Ты что, выпила? – Ой, только не надо вот этого осуждающего взгляда. Я стою перед ним, а он даже не может со мной поздороваться и проводить в гостиную. Где твои манеры, Пит Мелларк? Или ты заигрался в своей «Двойной игре»? Отчего мне так неуютно в его просторном холле? Из-за моего ненадлежащего вида? - Знаешь, почему тебе сейчас не по себе? – Уж я-то знаю, Китнисс. Ты ведь тоже чувствуешь это, не так ли? Мы больше не лжем, да? Устала быть конформистской 23 за два с лишним года?       - Потому что мы редко говорим с глазу на глаз? – Двадцать минут в среду, полчаса в четверг, пару танцев в пятницу, ночь в пекарне – всё бесполезно. Хотел поговорить, Пит? Хватит духу высказать мне всё прямо сейчас? Всё, что у тебя наболело?       - Потому что ты стоишь ниже меня. – Я могу спуститься с лестницы и пригласить тебя в гостиную… или на кухню, или в кабинет. Или в спальню? Что? Ты не будешь ей ничего предлагать, выродок. Она любит меня. Она будет моей. Если она и любит, то только не тебя. Неужели ты сам не видишь? Она хочет того, за чем пришла. Ты боишься дать ей это, Пит? Боишься, что я убью ее? Она нужна мне не меньше, чем тебе. Разве ты не хочешь попробовать на вкус… Заткнись!       - Я обещала тебе книгу с автографом. Так вот она. – Ты в тот день ведь не просто так пришел? В день приезда? Ты должен был проверить: сможешь ли ты находиться со мной наедине? Я знаю, о чем ты думаешь, Пит.       - Спасибо, Китнисс. – Надо сойти вниз. Возьми книгу, выпроводи ее за дверь и прими лекарство. Что же со мной такое?       - На чем ты сидишь, Пит? – Я чист. Что за вопрос?       - Раньше это был клонапин. – Зачем я это сказал?       - О, клонапин, сильная вещь, ты просыпаешься и… какой сегодня день? Я до сих пор боюсь выпасть из реальности. – Ее улыбка сводит меня с ума. Питу Мелларку не нужна Китнисс Эвердин. Он – цельная, самодостаточная личность. Она не нужна мне. Она нужна мне. Я желаю ее, а ты здесь лишний элемент. Прочь. Уйди из моей головы! - Вот что, я хочу поговорить с ним.       - С кем? – Не притворяйся, будто не понимаешь, к чему я клоню. Тот парень, что сидит у тебя в голове. Ты, правда, полагаешь, что Аурелий просто так отпустил тебя домой и не поставил меня в известность о твоем состоянии? О, Пит, не разочаровывай меня.       - Ты так громко думаешь, что мысли ударяются о сосуды головного мозга. – Отличная метафора и как я раньше не додумалась. - С мистером Хайдом, Пит. Я могу с ним поговорить? – Я вижу нерешительность в его глазах, но в то же мгновение он сходит с места и спускается, останавливаясь в полушаге от меня. - Ты можешь продолжать бороться с ним, что невозможно, или принять его, что необходимо. Что ты выбираешь, Пит? – Что я выбираю, Китнисс? Я не хочу причинить тебе боль. Тебе будет намного спокойнее, если ты будешь держаться от меня подальше. Я не могу освободиться, я никогда не вылечусь полностью, я не могу справляться с собой вечно. Когда-нибудь наши встречи закончатся и закончатся плохо. Не заставляй меня озвучивать как, ведь ты уже не маленькая и должна понимать, чего он хочет на самом деле. Тебя не пугает это? Почему глядя на мою голую грудь, ты больше не прячешь взгляд? Только ли алкоголь виноват в этом? Хочешь проверить? Нет, не хочу. Заткнись, я сам разберусь. - Ты хочешь меня поцеловать? – Невинный вопрос, а сколько последствий он влечет за собой.       - Хочу. – Я приближаюсь, прижимая Сойку к стене, а ведь когда-то и я был в подобной ситуации, помнишь Китнисс? Мои руки в крови и твой дикий взгляд. Больше она никогда так не смотрела на меня. Что это было? Она испугалась, что я лишил ее шанса на победу? Ведь я подарил ей намного больше.       - Тогда почему не целуешь? – Если ты не сделаешь этого, придется брать инициативу в свои руки. Прости, Пит.       - Потому что я не знаю, хочешь ли этого ты. – Ты этого не хочешь. Ты не можешь, ты не любишь меня. Зачем все эти игры, Китнисс? Снова? Зачем?       - Почему я могу не хотеть? – Я не знаю. Скажи мне сама.       - Ну, потому что мы с тобой очень разные. – Это работает скорее не как минус, а как плюс. Мы не разные, Пит, у нас одни и те же цели, мысли, чувства. Мы ведь вместе, помнишь? Навсегда.       - Давай разберемся, если ты сейчас меня поцелуешь, это будет неправильно? – Это будет чертовски неправильно, потому что я больше не могу сдерживаться. Не провоцируй меня, пожалуйста.       - Ну, для обыкновенных людей, да. Если бы мы с тобой были не ты, не я…       - Но мы – это мы… Я ничего без тебя не стою. – Я гляжу ему в глаза, прижатая его телом к холодной стене, чувствую горячее дыхание на своей шее и удивительно странно реагирую. Такого со мной еще не случалось. Что было в том ликере?       - А со мной? – Кому нужна Китнисс Эвердин без Пита Мелларка? Она даже мне не нужна.       - С тобой подороже получается. – Закрываю глаза, ты пришла ко мне, чтобы что? Я обещал, что останусь с тобой навсегда, неужели тебе не хватает воспоминаний обо мне? Пита Мелларка больше нет, пойми, и все, что произойдет сейчас, неправильно.       - Ты любишь меня. Правда или ложь? – Ответь мне, ну же.       - Если я отвечу «ложь», это будет неправдой. – Всякий раз, когда я понимаю, что люблю, я начинаю ненавидеть себя еще больше. Не заставляй меня произносить это вслух, Пит, пожалуйста. - Я тебя не заслуживаю. – Чтобы сказал Хеймитч?       - Позволь мне решать, ладно? – Так трудно ответить, Китнисс? Ты хочешь спровоцировать мой приступ? Нет, ты этого не хочешь. Только сейчас я понимаю всю ничтожность, всю мелочность этой грязной сцены, будто я – тиран-угнетатель, а она – бедная овечка, пришедшая на заклание. Я опускаюсь к ее уху и приторно-нежно, как только могу, шепчу: - Тебе лучше уйти, но сперва я кое-что проверю. – Склоняюсь над ее губами и целую так, что дух захватывает, воздуха не хватает и я тону, тону в ее серых глазах. Не могут же они так безбожно врать. Я будто нарочно читаю в них «правда» тысячу, миллион раз, пока она обхватывает мою голову своими руками, цепляясь за меня как за соломинку.       - Правда.