Со мною вот что происходит...

Мы встретимся там, где нет темноты. Джордж Оруэлл. 1984

      Правда. Это слово будто глухой выстрел посреди ночи, последний вздох приговоренного к смертной казни. Оно все еще крутится у меня в голове, каждый день, каждый час, каждую минуту, даже во сне. Нигде нет спасения и, кажется, я его так и не дождусь.       По окну стучат холодные капли первого весеннего дождя: середина марта. Завтра очередной тяжелый день: пятница – вечер – интервью. Две недели пролетели как один миг и все что мне удалось сделать: быть на открытии книжного магазина Двенадцатого, перерезать красную ленточку, раздать пару десятков автографов, так что моя левая рука изнывает от непривычной покалывающей боли в пальцах. Никогда бы не подумала, что придется заниматься таким бесполезным и приятным занятием одновременно, но Эффи не переспорить. Писатель должен радовать своих читателей. Постоянно. Круглосуточно. Семь дней в неделю. Разве я против? Цель промо-тура как раз в этом и состоит: показаться людям. Может, последний раз. Кто знает, что будет дальше.       Каждое утро по дороге на работу я встречаюсь глазами с Питом. Мы больше не говорим, даже не заходим друг к другу. Как я могла быть так глупа? Он изменился, я изменилась. Тот понедельник две недели назад разделил мою жизнь на время «до» признания и «после». «До» давало мне надежду на то, что мы сможем справиться со всеми трудностями вместе, поддерживая друг друга и защищая от всех невзгод. «После» – не внушает доверия. Я не знаю, что думать. Люблю ли я его? Да. Любит ли он меня? В этом я не сомневаюсь: да. Хочу ли я быть с ним? Только, если захочет он, а он безмолвствует, как народ, которому тоталитарные правители указывают, что делать.       Тот понедельник я запомню надолго, ведь перед тем, как гордо удалиться, я услышала что-то вроде: «Китнисс, ты пьяна, иди домой 24». Это напоминает мне замкнутый круг, из которого, кажется, нет выхода.       Я все еще жду позднюю весну, когда снова по всему Дистрикту-12 расцветут ярко-желтые одуванчики, знаменующие собой возрождение, а не смерть. Спорю с телевизором, когда в 22:00 показывают «Двойную игру», стираю каблуки с Джоанной на паркете, наблюдаю, как Хеймитч пьет под неистовые вопли Эффи, наивно пытающейся его образумить. Каждый готовится к Туру по-своему, я, к примеру, наливаю горячую ванну и стараюсь дышать ровнее: не получается.       Тьма, ледяная и всепоглощающая, пожирает меня. Я ничего не вижу. Наверное, сказывается волнение, хроническая бессонница или злоупотребление лекарствами, но мне в ноздри бьет неестественно-стойкий запах: розы, белые, красные, бордовые, розовые. Они везде, в остывшей мыльной воде, наполняющей мою ванну, в раковине и даже на полу. Понимаю, что мое воображение снова дает осечку: такого просто не может быть, если, конечно, я не сошла с ума или кто-то не решил сыграть со мной злую шутку. Как мне проснуться? Как сбросить с себя стальные лепестки и раздирающие до крови шипы с моей кожи? Я снова будто лоскутное одеяло: на мне нет ни единого живого места: кругом шрамы, синяки, рваные порезы, ушибы. Я задыхаюсь.       - Китнисс, ты уже встала? Сегодня нас ждет важный-преважный день! – Черт бы тебя побрал, Эффи! Думала, больше никогда не услышу эту деланную фразу, но нет, судьба ко мне несправедлива. Хотя почему же несправедлива? По крайней мере, я не задохнусь во сне.       Сегодня мне не хочется открывать глаза, впрочем, как и в любой другой будний день, но в этот отчего-то особенно, поэтому я позволяю себе немного поваляться в постели. Вряд ли удастся хорошо выспаться в вагоне поезда, который сначала увезет меня в Десятый, а на обратном пути высадит в Одиннадцатом. Хеймитч предусмотрительно поменял основной маршрут: начинать Тур с Дистрикта-11, как известно, плохая примета.       Мне снова кажется, что я сплю, не разбирая, какой сейчас час и день недели, но Эффи почему-то не приходит. Может, она тоже мне приснилась? С минуту ощущаю на себе чей-то пристальный взгляд, но глаз не открываю. Может Хеймитч? Чувствую размеренное дыхание: кто-то лежит в моей постели. Что за черт? Открываю глаза: Пит. Склонился надо мной на локте и чего-то ждет. Моего пробуждения?       Секунды три смотрю на него, не шевелясь, а потом меня будто накрывает волна раздражения. Нет, гнева. Вот подходящее слово для того, чтобы описать весь этот фарс в действии. Мне нечего сказать, и я молчу. Но каков же нахал? Я его не приглашала. Что он себе удумал? Неужели я похожа на человека, который после двухнедельного молчания и взаимного избегания будет вести себя, как ни в чем не бывало и тем более при таких необычных обстоятельствах? Я смотрю в его кристально-голубые смеющиеся глаза, а потом замечаю нечто странное: моя одежда. Почему на мне его рубашка?       - Доброе утро, любимая. Как спалось? – Как это понимать? У меня нет ответа. Сегодняшний день очень важен и я, кажется, знаю, почему испытываю на себе его издевки: мы всё еще в игре, а Сойка снова не посвятила пекаря в свои планы? Как будто я прочитывала все его идеи с полуслова, как будто он трудился объяснять мне только ему понятную суть происходящего. Шут.       - О, неужели ты начал со мной разговаривать? С каких пор? – Стараюсь напустить на себя невозмутимо-сердитый вид. Получится ли? Как мне встать так, чтобы потом не краснеть за чрезмерно обнаженные ноги?       - Я разве прекращал? Не припомню такого. Не хочешь узнать, почему ты в моей рубашке? – Пытаюсь найти глазами свой халат, но все тщетно. В самом деле, почему? Я в белье, но его клетчатая рубашка, она предательски меня смущает. Как всё не вовремя.       - Не особо. Ты не мог бы выйти из моей спальни? – По-хорошему прошу, Пит.       - А в чем дело? Все еще меня стесняешься? – Да что, черт возьми, происходит? И почему он так себя ведет? - Предчувствуя твой вопрос, отвечу: я решил послушаться совета и перестать с ним бороться. – Великолепно! Но почему, почему это нужно делать именно в тот день, когда у меня интервью?       - С ним? – Теперь я точно не выйду отсюда, как и планировала, с боевым настроем. Мой взгляд падает на его грудь. Та рубашка, которая сейчас на мне… он ведь в ней пришел?       - С моим альтер-эго. – Теперь это так называется. Мне стало намного легче, спасибо, Пит Мелларк, я уж было подумала, что ты и я одни в этой комнате. Оказывается, нас снова трое: веселенькое выходит утро.       - Все это невероятно увлекательно, синдром Блейлера 25, твой закадычный друг в голове, но я могу одеться по-человечески?       - Моему альтер-эго это вряд ли понравится. – А кулак ему мой не понравится? Наверное, я выгляжу как палач: Пит ежится под моим взглядом. Я клялась себе, что никогда не посмотрю на него так, как после первого его интервью перед ареной 74-х. Все мои клятвы разбиваются в пух и прах, а он лишь выставляет руки перед своей грудью в оборонительной позиции. - Ладно, сдаюсь: у тебя вчера был срыв, мы с Джо как раз возвращались из кино-клуба, а ты кричала на всю Деревню Победителей. Мы тебя нашли, ты лежала в ванной, я вытащил тебя, Джоанна помогла переодеться, а я решил остаться с тобой на ночь. Больше ты не кричала. – Пит не глядит на меня, упираясь взглядом в противоположную стену, и тараторит до тех пор, пока я не останавливаю его всего лишь одним словом:       - Прости.       - Тебе не за что извиняться, Китнисс, а вот мне есть за что. – С этого места поподробнее, пожалуйста. Я не успеваю опомниться, как Пит прижимает меня к кровати. Его сильные руки не позволяют вырваться, но это не главная моя цель, главная – понять, что творится в его голове и успеть ответить на нежно-резкий поцелуй, слетающий с его губ.       - А вот и мы! Сегодня важный-преважный… - Немая сцена: те же и Эффи, Хеймитч, моя команда подготовки. Ты ведь знал, что так будет, правда, мистер Мелларк? Какая победа!       - Пошли все вон, тебя это тоже касается, красавчик. – Я указываю на дверь, на Мелларка и ничуть не смущаюсь. Что они за проходной двор устроили? - Давайте, давайте, я оденусь и спущусь вниз. Спасибо. – Неуемная компания поспешно покидает мои «покои», а я смотрю на часы: без двадцати восемь. Еще есть время собраться и успеть в школу, хоть мне предусмотрительно и дали выходной. Ну уж нет, уроки мне никто не испортит.       Достаю из шкафа первые попавшиеся брюки, кажется, черные, малиновую блузку, торопливо одеваюсь и буквально вываливаюсь из своей комнаты. С координацией дела обстоят хуже некуда: что же со мной вчера произошло? Может, и вправду срыв? Я помню, как выключила телевизор в пол-одиннадцатого, набрала ванну и больше ничего не помню. Пробел, пропуск, невосполнимая лакуна, виновницей которой стали очередные пилюли, прописанные доктором Аурелием для поддержания организма в период межсезонья. Капсулы обладают неприятным вяжущим эффектом, а во рту наблюдается отвратительное послевкусие. С трудом верится, что такая мерзость может мне помочь, наоборот, я чувствую себя только хуже. Уж не травит ли меня добрый доктор?       Медленно спускаюсь вниз, позавтракать я, как всегда, не успею. Что ж, зато успею поздороваться с новоприбывшей командой. Как у них дела? Я слышала, что в Капитолии сейчас не до красоты: времена меняются, а с ними и Октавия без изысков зеленой кожи, и Вения, чью голову некогда венчали локоны цвета морской волны, а теперь длинные русые косы, словно под стать мне. Меньше всех изменился Флавий, его оранжево-рыжие кудряшки все также взбиты на голове, как и прежде. Все готовы к очередному бою, кроме, пожалуй, меня. Надо отвлечься.       - Китнисс, куда ты? Ты должна хорошо выглядеть вечером. Флавий, Октавия… – Я захожу на кухню, мигом выпиваю чашку чая, любезно налитого мне Хеймитчем, и пытаюсь выскользнуть из цепких лап моей сопроводительницы.       - Ошибаешься, у меня сегодня контрольная. А где этот? – Думай быстрее, пожалуйста.       - Этот? – Хоть за неприличия не отчитывает: день прожит не зря.       - Пит? Куда он подевался? – На мои закатанные глаза Эффи практически не реагирует. Мне бы ее иммунитет от потрясений.       - Ушел к себе. А что такое? Все в порядке, дорогая? – Настроение испорчено. Только мне кажется, что все вокруг не замечают очевидного? Того, что сегодня вечером произойдет. Чего-то волнующего и ужасного. Так что нет, госпожа Тринкет, со мной не все в порядке.       - Я вернусь через три часа, ребята. Простите за сцену наверху. Я была… не в себе. – Впрочем, как и всегда. Спешу покинуть кухню, но вдогонку слышу кисло-жеманный голос Эффи:       - Китнисс, ты не можешь…       - Отпусти ее. – Вижу, как Хеймитч, ни от куда взявшийся в коридоре смеряет Эффи грозным взглядом и цедит сквозь зубы: - Пусть идет. – Подарок, минутка заботы от ментора мне не помешает. - Только я пойду с тобой, солнышко, а то мало ли что. – Конечно, куда уж я без него: и шагу ступить не могу. Хеймитч помогает мне надеть куртку, я беру свою черную сумку и мы выдвигаемся в путь.       - Не выспалась? Нервишки шалят? – Я молчу. Может, он прав? Может, я слишком болезненно на всё реагирую? Нащупываю в кармане куртки пачку сигарет, заботливо положенную мне Джоанной. Достаю из пачки одну. Где же зажигалка?       - Мы не будем сейчас обсуждать мою этику, ладно? У тебя есть спички? – Знаю, как он относится к моей пагубной привычке. Знаю, как ненавидит меня за то, что я позволяю своим слабостям взять верх над ситуацией, но я также знаю и то, что он никогда меня не оставит, а потому искра от коробка помогает моей вишневой сигаретке согреться. Я на секунду закрываю глаза и затягиваюсь: никотин не замедляет движение моего сердца, а значит всё напрасно. Хеймитч забирает из моих рук прикуренную сигарету и подносит к своим губам, выдыхая изо рта синевато-серый дым.       - Чего ты хочешь, детка? – Дай-ка подумать: в моем мозгу формируется только одна мысль, которая спешит реализоваться вербально. Жаль, что ей не суждено сбыться прямо сейчас.       - Напиться. – Вижу его ухмыляющуюся физиономию: рада, что насмешила, Хеймитч.       - Могу организовать вечером в поезде, а сейчас ни-ни. Ты должна быть в сознании.       - Заметано. – Ударим по рукам для верности?       - Какая же ты все-таки плохая актриса, солнышко. – Что, почему? - Думаешь, он не понимает, что тебе это нравится?       - Нравится что? – Изъясняйся вразумительнее, дорогой друг.       - Что все пляшут вокруг тебя: я, он, Хоторн. – Должна же я вести себя в лучших традициях Китнисс Эвердин, не так ли?       - Ты стал таким знатоком моей загадочной души, не уступаешь даже Джоанне.       - В чем не уступает? – А вот и лесная красавица, легка на помине. – Решили прогуляться?       - Погода располагает. – Хеймитч поддакивает мисс Мейсон, что-то рьяно разыскивающей в своей необъятной сумке.       - Великий день, милочка. Чувствуешь себя немного дивергентной? – Дивергентной?       - Черт побери! – Я слишком много ругаюсь, но и образ скромной девочки мне тоже вряд ли подходит при нынешнем положении. Что же делать?       - Да, детка, да, но не беспокойся я подменю тебя на спецкурсе по антиутопиям. – Антиутопии – вот моя истинная страсть, вот чему нужно учить детей на самом деле, чтобы они знали, что их может ожидать в будущем и не боялись этого, а были бы готовы бороться.       - И будешь зачитывать любимые куски? – Хотела сказать неприличные, но все-таки рядом Хеймитч. Не стоит вдаваться в такие подробности.       - И буду громко смеяться над фригидностью Трис 26. Да. Сделаю сравнение с тобой. – Мое лицо пытается выражать надменность и безучастность, но, видимо, ничего не выходит. - Ну, прости, кому-то же нужно отрабатывать кровные, пока ты будешь развлекаться в Туре. – Развлекаться? Во-первых, я уезжаю только на два дня. Отныне в течение четырех недель по выходным меня ждет уютный вагон поезда, курсирующего со скоростью двести километров в час. Во-вторых, Тур не похож на приключение, а уж на развлечение тем более. Все до банальности просто: я приеду, представлю книгу, раздам автографы и снова сяду на поезд. Никаких званых ужинов, никаких высокопоставленных гостей, только пресса и назойливые, будто комары, папарацци. Усталость, преследовавшая меня в Двенадцатом, не отступит и в других дистриктах. Я сама подписала себе приговор, но иначе нельзя. Мне нужно увидеть людей, страну, разрушения и возмещения убытков. Я должна своими глазами увидеть масштаб, порожденного мною хаоса, и если я все еще могу помочь, я помогу.       Мы подходим к зданию школы, проходим внутрь. Кажется, «гусята» потрясены моим приходом, но никак не выказывают своих подозрений. Урок проходит на редкость гладко, почти никто не спорит со мной и не просит перенести ненавистную писанину на следующую неделю: все в предвкушении сегодняшнего вечера, а я жду не дождусь его окончания.       Ровно через три часа, в 12:00, мы с Хеймитчем возвращаемся домой. До интервью еще девять часов. Куда они так торопились? Команда подготовки отправляет меня в душ, чтобы еще через полтора часа представить на суд Эффи: я в халате и без грамма макияжа никого не устраиваю. Тем хуже для них, терять свое лицо я не намерена, поэтому максимум, на который я соглашаюсь: немного туши, подводка на глаза и прическа в виде кички.       Время утекает как песок сквозь пальцы: госпожа Тринкет начинает носиться по всему дому как заведенная, проверяя всеобщую идеальность. Иногда ее дотошность начинает меня убивать, но сегодня, сегодня я сама готова оторвать голову любому, кто сорвет намеченный Эффи график. Например, Хеймитчу: он никогда особо не церемонился во время ответственных мероприятий.       - Я сам все выберу. Иди. Иди, Эффи. – С нажимом выпихивая Тринкет из гардеробной, обращается ментор преимущественно ко мне, а уже затем к Вении и Октавии.       - Ты выберешь? – Личным моим стилистом заделался? Не смеши, ради бога!       - Сомневаешься во мне, солнышко? – Даже если и сомневаюсь, это не спасет меня от заявленной кары.       - Нет.       - Отлично. Тогда за дело. Закройте дверь с той стороны. – Никогда бы не подумала, что Хеймитч будет подбирать мне платье для интервью и последующих дней в Туре, но раз он так решил, мне грех жаловаться. - Нашел. – Он указывает на тонкое, черное, обтягивающее платье с рукавом в три четверти, на пальто с бледно-фиолетовыми разводами и мягкие черные кожаные сапоги на невысоком каблуке. - Как тебе?       - Честно сказать, мне все равно. Сам-то как думаешь?       - Думаю, ты и без платья красавица. – Как бы то ни было, ментор всегда умеет меня подбодрить и заставить улыбнуться, уж и не знаю почему. Может потому что мы давно живем бок о бок и многое вместе пережили, может потому что ему не удается делать вид, что все то, что со мной происходит ему безразлично, а может, потому что мы семья? - Примерь, а я пока выйду.       Он беззвучно выходит, а я пытаюсь справиться с молнией на спине: без помощи не обойтись. Робко выглядываю из-за двери: Хеймитч стоит около лестницы и явно ожидает моего приглашения.       - Ты не мог бы мне помочь застегнуть платье?       - Может Эффи позвать? – Вот только не прибедняйся, не надо, сам справишься, без посторонней помощи. Я поворачиваюсь спиной и жду: змейка ползет вверх. - Ну-ка повернись. Выглядишь сносно. Только прическа никуда не годится.       - Неужели? – Прическа ему моя не нравится. Между прочим, я так часто в школу хожу, чтобы выглядеть старше, чем я есть на самом деле.       - Забыл сказать: она тебе не идет. – Привыкнешь. Оглядываю его с ног до головы: похоже, не только у меня сегодня торжественный вечер. Темно-серый пиджак, светлая рубашка, в руках – серый галстук в тон пиджаку. - А ты мне не поможешь? – Охотно, не зря же ты учил меня их завязывать. - Помнишь виндзорский узел? – Киваю головой и приступаю: вытягиваю правый конец и перекидываю его. - Давай, как обычно, потренируемся. Итак, представь, я – Цезарь. – Перекидываю еще раз и снова вытягиваю на себя, продевая в образовавшееся колечко.       - Отлично, тогда я – Брут. – Тяну вниз концы, подравнивая полученную композицию.       - Издеваешься? – Педантично затягиваю узел.       - Всё, прости. Ты – Цезарь. – Поправляю воротник рубашки и гляжу ему прямо в серые глаза.       - Представь: начинается интервью, какой будет его первый вопрос? – Он ловит мою руку, показывая головой на окно.       - Ты – Цезарь, ты и представляй.       - Китнисс…       - Нет, ты посмотри. Что эти фотографы делают на моей лужайке? Только я в прошлом году разбросала семена для будущей рассады…       - Тише, тише, они не на твоей лужайке топчутся. Смотри, они у дома Пита. – Мне, конечно же, снова стало намного легче. Слышу чей-то взволнованный голос совсем близко и не хочу покидать пределы своей спальни, но пути назад уже нет. Мне некуда отступать.       - Китнисс, Хеймитч, вы готовы? Пора спускаться вниз.       - Ты готова? Пошли. – Слышу я от своего ментора. Мог бы не спрашивать, я никогда не буду готова. - Как и договорились, выходим через задний двор, я открываю дверь, ты выходишь первой, я следом. Всё поняла? – Я киваю, обнаруживая, что в доме никого не осталось. Эффи и компания идут первыми через парадный вход.       Ровно без двадцати девять мы оказываемся на ступенях бывшего Дома Правосудия, а ныне музея, бального зала и телецентра, откуда с третьего этажа и будет подаваться сигнал во все уголки Панема. Хеймитч помогает мне снять пальто и проводит за сцену.       - Я все время на связи, так что не вынимай наушник. – Ментор протягивает мне миниатюрный предмет, который я немедля вставляю в левое ухо.       - Я помню, иначе ты вживишь мне его в мозг. – Насмешливый взгляд, обращенный на меня, заставляет вспомнить события почти трехлетней давности: палата Тринадцатого дистрикта и неудачная вылазка в Восьмой. Как это было давно. Я ищу глазами Крессиду и Полидевка, которые налаживают аппаратуру и настраивают камеры, но отчего-то гляжу в зал и замечаю Гейла.       - А он что здесь делает? – Показываю рукой в направлении зрителей, но Хеймитч остается спокойным. Как можно быть таким спокойным?       - Наверное, как и все, пришел насладиться твоим триумфом. – Триумфом? Скажешь тоже. Выбить меня из колеи: вот ключевая цель таких визитов. - Я, как обычно, встану за камеру. Ты сможешь меня видеть. Не волнуйся, я рядом. – Он непривычно долго меня обнимает, от чего по телу разливается жидкий эфир, сбивающий мои тревоги и беспокойства последних часов. Подумать только, давно я так не переживала. Мне казалось, что когда-нибудь я привыкну к камере, вспышкам, жизни на колесах, но время проходит, а волнение лишь усиливается. Что со мной?       Звучит музыка: сейчас или никогда. Пропадает моя былая нерешительность: я снова знаю, что сказать, когда и как, будто отрепетированный текст навечно записан на подкорке, знаю, как посмотреть устало-томным взглядом на пришедших в маленький зал, знаю, что много буду сегодня шутить и травить баек, что совсем не похоже на настоящую Китнисс Эвердин, ту, которую мне так сложно последнее время держать в себе, ту, которую мне приходится играть изо дня в день, будто моя жизнь – это роль в каком-то нескончаемом, нудном сериале. Еще одно шоу, Китнисс.       - Встречайте, наша ослепительная Огненная девушка, блистательная Сойка-Пересмешница. Дамы и господа, Китнисс Эвердин. – В наушник я слышу вечное напоминание Эффи, стоящей по левую руку от Хеймитча: «Не забывай улыбаться» и натягиваю самую обворожительную улыбку, которой она меня когда-то научила. Зал, кажется, стоит на ушах. Я еще не вышла, а уже столько оваций.       - Сколько это будет продолжаться? – Незаметно шепчу я в наушник, пока пересекаю пару метров до объятий Цезаря.       - Час. – Также шепотом произносит Хеймитч.       - Час? Мне всегда трех минут хватало. – Назад дороги нет, я помню. - Поменьше титулов и регалий, Цезарь, ограничимся именем и фамилией. – Ах, вот ты какой Цезарь Фликерман: его черный костюм, повязанный на шею платок, ярко-желтая оправа очков, небольшая бородка и сверкающая лысина не имеют ровным счетом ничего общего с тем, каким был господин Фликерман раньше, но я с уверенностью могу отметить, что так ему даже лучше. По крайней мере, выглядит он как нормальный человек. - Добрый вечер! Спорим, Цезарь, ты не думал, что у меня будет еще одно интервью.       - В это было трудно поверить. Потрясающе выглядишь, Китнисс. – Он лучезарно мне улыбается и приглашает сесть на маленький синий диванчик, сам устраиваясь за точеным столом из красного дерева.       - Спасибо, но определенно Вы выглядите лучше меня. Мне очень приятно, что именно Вы берете у меня интервью. Налицо преемственность.       - Мне приятнее вдвойне. Китнисс, всем известно, что выходит твоя последняя книга. Она действительно последняя или ты планируешь написать что-нибудь еще? – Вот так вопрос: как его можно было предугадать?       - Я всегда мечтала дописать семейную книгу. Кажется, я упоминала о ней. Там описываются лекарственные растения и травы. Возможно, займусь этим. Но знаете, написание книг не основная моя работа, скорее – хобби. Я пишу о том, о чем не могу молчать. Не могу больше держать в себе.       - После войны прошло почти три года: ты, конечно же, работаешь…       - Да, я работаю в школе, преподаю литературу, некоторые мои ученики, кстати, сидят в зале. Привет, ребята. – Я машу им рукой и вижу, как взмывают вверх левые руки с тремя протянутыми пальцами, а камеры обращаются в их сторону.       - Раньше за этот жест расстреливали на месте. – Из зала доносится что-то наподобие: «мы знаем, мы знаем». Боюсь, что нет, вы ведь не видели это своими глазами, но моя левая рука непроизвольно поднимается в аналогичном жесте. Вот так и начинается революция. Мне плохо, в студии невероятно душно, свет от софитов нагревает и без того горячий воздух, а в моем левом ухе доносится: «Все в порядке, солнышко?». Я киваю, устремляя свой взор на камеру. Все в порядке, Хеймитч.       - Похоже, дети тебя любят.       - Возможно. Жизнь была бы слишком скучна и однообразна, если бы мы не могли передать ее кому-нибудь другому.       - У тебя есть какая-то своя методика?       - Я учу их думать, чувствовать и не бояться – вот и вся методика, Цезарь, как на войне. В СМИ сейчас много говорят о том, что война сплотила народ, уничтожила неприятелей, но никто не подсчитывает ущерб. А Вы знаете, что в нашей стране до сих пор более семидесяти процентов населения живут за чертой бедности? И это не вина президента, все знают, я искренне уважаю Пэйлор, это не вина людей, просто нам суждено жить в эпоху перемен. Кто-то из великих сказал: не дай вам бог жить в эпоху перемен, а я жила, живу и буду жить в этой эпохе, ничего с этим не поделать, нужно мириться и строить лучший мир и если каждый сделает хоть что-нибудь полезное, я уверена: он станет чище. Будут ли умирать люди? Люди всегда умирают. Знаете, есть прекрасный роман о Второй Мировой войне Маркуса Зузака «Книжный вор». Не читали? – Цезарь молча качает головой, а я продолжаю. - Там главный рассказчик – сама Смерть – и он говорит: «Вы когда-нибудь умрете. Это вас беспокоит? Призываю вас – не бойтесь. Я всего лишь справедлив», так что нужно думать, чувствовать и не бояться. Никто еще не уходил из этой жизни живым. – Что-то меня понесло. Надеюсь, Хеймитч не расценит мои слова как призыв к массовому суициду, ведь я говорю не об этом. - Сеансы с доктором Аурелием не прошли даром, как Вы понимаете. – «Выкрутилась, молодец!» – слышу я в свой крохотный наушник.       - Да, Китнисс, у тебя первоклассный врач. – Не могу согласиться: кто бы мог подумать, что он лечит меня по телефону? - Сейчас мы уходим на небольшую рекламу, далее в программе – Китнисс Эвердин, не переключайтесь, дамы и господа.       - И что это только что было? – Неужели ты недоволен? Как же мне надоела эта кичка.       - Я увлеклась, прости. – Нет смысла говорить тихо, внешний наушник выключен. Красная лампочка не горит.       - Давай больше без философствований. – Распускаю волосы, так я хотя бы немного похожа на себя.       - Лучше? – «Вполне».       - Китнисс… – Какая у вас короткая реклама, не то, что обычно.       - Да, Цезарь.       - Ты наверняка знаешь, что интересует твоих читателей в первую очередь? – Да, Цезарь, знаю. Их интересует, с кем я сплю, только вот незадача: я не пишу об этом. Мне остается только улыбаться. – Тебя связывают романтическими отношениями со многими известными людьми в нашей стране. Ты можешь как-нибудь это прокомментировать? – Как им не надоело. Я им про жизнь, про строящееся заново государство, а они всё туда же. Паяцы.       - Что же вы все время делаете из меня экую femme fatale 27? – Черт с вами, делайте. - У меня непреодолимая, паническая тяга к блондинам и победителям. - Да, я как всегда двусмысленна. Пусть мучаются.       - То есть… - Гляжу на Хеймитча, он лишь исступленно кивает.       - Я ни на кого не намекаю, Цезарь. Один все время живет у меня в голове и ведет душеспасительные беседы. Другой… Как вам работается с Питом, Цезарь?       - Мне казалось, Китнисс, это твое интервью. – И все-таки? – Пит Мелларк – невероятно обаятельный юноша, с которым работать одно удовольствие, если вы понимаете, о чем я. Кстати, подошло его время. – Его время? Для чего? - Специальный выпуск «Двойной игры» буквально через несколько минут, а пока одуванчиков не было, но огромный букет ромашек…       - Это нивяник.       - Нивяник? – Знание лекарственных трав и, в особенности, ягод, иногда бывает очень полезным.       - Ромашка и нивяник отличаются друг от друга лепестками. У ромашки они обычно короткие, а вот у нивяника, посмотрите, длинные, так что это нивяник.       - В таком случае, огромный букет нивяника для нашей несравненной гостьи. Китнисс Эвердин, дамы и господа. – Спасибо, Цезарь. Кому бы отдать букет?       - Джо, заберешь букет? – «Конечно», – читаю я по ее губам. Чувствую, этот вечер никогда не кончится, но как только я замечаю Пита, пришедшего на смену Цезарю, мне становится легче. Может, я не ошибаюсь?       - Привет, дорогая. Хорошо держишься. – Думаю, ошибаюсь. Как ты там сказал утром: решил послушаться моего совета и подружиться со второй половиной? И почему это нужно делать именно сегодня? Пит садится, поправляя свой ярко-голубой пиджак, и совсем на меня не смотрит. Действительно, зачем на меня глядеть ведь кругом столько прекрасных, очаровательных, привлекательных женщин? Идет отсчет эфирного времени. Мой спутник резко хватается за стол, будто его пронзает током или стрелой.       - Пит?