Со мною вот что происходит...

      - Теперь я всегда буду с тобой, и что ты станешь делать?       - Найду такое место, где ты будешь в полной безопасности. – Впервые за два с половиной года мне удается выспаться только потому что она лежит рядом и только потому что нам больше не нужно притворяться. Каждый день я вижу один и тот же смутный, монохромный сон: наше последнее интервью после 74-х и гадаю: как я мог быть таким дураком? Как не заметил этого раньше? Она все еще пытается меня спасти, огородить от неприятностей и кошмаров, которые сыплются на ее одинокую макушку. Почему я не замечаю очевидного? Наверное, чтобы что-то познать, необходимо сначала от этого отказаться. От нее, или от терапии, или от прошлого, которое было так умело выскоблено из моей памяти, что мне понадобились долгие месяцы на восстановление хрупкого мирка, не включающего Китнисс Эвердин. Я почти научился жить без нее и без упоминаний о ней. Мне даже понравилось. Никаких тревог, чаяний, ее бледного лица, серых глаз, нежных рук. Всякий раз, когда я знакомился с новой девушкой, я подсознательно отмечал про себя, что она не такая, как Китнисс, то слишком поверхностная, то слишком нервная или слишком наивная. Я стремился найти золотую середину, но упускал главное: середина уже была у меня в руках.       Рассвет бьет в окна, но я не тороплюсь развеивать его призрачную, неуловимую магию: в мой законный выходной Том по традиции открывает пекарню сам. Кажется, я неплохо устроился: работа не стоит на месте, а «Двойная игра» в формате late night show продолжается. Шахматная партия сменяется шашечной: нужно успеть вовремя выйти в дамки, иначе все старания будут напрасными.       Я лежу, крутя между пальцев золотую брошь Сойки-Пересмешницы, так кстати оставленную на прикроватной тумбочке вместе с черной жемчужной, наблюдаю за тем, как моя девочка нежится под теплым одеялом, вдыхаю аромат ее волос, напоенных, кажется, вересковым медом и листьями черники, разглядываю разноцветные носки, которые не дают ей замерзнуть, и жду ее пробуждения. Приподнимаясь на локте и убирая брошь в карман, я стараюсь дышать как можно тише, чтобы не помешать царству Морфея продлить немного очарования для моей любимой, но она резко распахивает глаза и удостаивает меня взглядом, полным негодования. Нет, злобы. Понимаю, как это выглядит, но не чувствую ни капли смущения или сомнения. Почему я не могу проснуться рядом с ней? Как бы мне не твердил настойчивый голос: она тебя не любит, не любит, она лгунья, не верь ей… я хочу верить. Хочу знать, что всё, что она говорит – правда, а не ложь и я весь ее, весь без остатка. Лицемер.       - Доброе утро, любимая. Как спалось? – Я сказал это вслух? Назвал ее любимой вслух? Воистину с Питом Мелларком случилась метаморфоза или я действительно поддаюсь злобному переродку? Уйди из моей головы!       - О, неужели ты начал со мной разговаривать? С каких пор? – Китнисс, ты и вправду полагаешь, что сможешь запугать меня напускной сердитостью и вздернутыми бровями? Не тебе со мной тягаться, милая.       - Я разве прекращал? Не припомню такого. Не хочешь узнать, почему ты в моей рубашке? – Хотя, откровенно говоря, без рубашки ты выглядела бы на порядок лучше. Уже представляю, как… Заткнись!       - Не особо. Ты не мог бы выйти из моей спальни?       - А в чем дело? Все еще меня стесняешься? – Почему две недели назад ты была готова броситься мне на шею и признаться, в чем угодно, даже в любви, а сейчас боишься на меня посмотреть? Кажется, я знаю почему. - Предчувствуя твой вопрос, отвечу: я решил послушаться совета и перестать с ним бороться. – Правда? Тогда угадай, кого она захочет: тебя или меня? Ты не забыл, что я и ты – одно действующее лицо? А ты не забыл, что действую исключительно я?       - С ним? – Ее взгляд скользит по моей груди. Только сейчас догадалась, почему я не одет?       - С моим альтер-эго.       - Все это невероятно увлекательно, синдром Блейлера, твой закадычный друг в голове, но я могу одеться по-человечески? – Тебе, как и мне, это нравится, не так ли? Ты не можешь и не хочешь со мной расставаться и вся затеянная нами перебранка не что иное, как возможность потянуть время и растянуть приятный момент? Не боишься, что я не смогу контролировать себя и дальше? Тебя она не боится – это мы уже доказали, братец – а меня?       - Моему альтер-эго это вряд ли понравится. – Мышка показала зубки? Осторожнее: ее сверкающие глаза не сулят ничего хорошего. - Ладно, сдаюсь: у тебя вчера был срыв, мы с Джо как раз возвращались из кино-клуба, а ты кричала на всю Деревню Победителей. Мы тебя нашли, ты лежала в ванной, я вытащил тебя, Джоанна помогла переодеться, а я решил остаться с тобой на ночь. Больше ты не кричала. – Стараюсь не поднимать глаз, упираясь в противоположную стену, и слышу еле заметное «прости». Любимая, почему ты всегда винишь себя? Какая горькая ирония: во всех бедах и людских страданиях, которые пережила наша страна, ответственность за содеянное несет только Сойка. Это несправедливо: моя Огненная девочка не должна винить себя во всех грехах, половина всегда остается за мной. - Тебе не за что извиняться, Китнисс, а вот мне есть за что. – Какой-то чуждый, дикий порыв заставляет меня склониться над ней, дыхание учащается, убыстряется пульс. Я пытаюсь целовать ее нежно, но зверь внутри меня сильнее. Он не дает мне наслаждаться, крадя поцелуи и смешивая удовольствие и резкую боль в причудливый коктейль из лопнувших нервов. Понимаю, что через несколько секунд в комнату ворвется Эффи: я слышу ее приглушенный голос на лестнице и мечтаю, чтобы этот поцелуй никогда не заканчивался. И только, когда я покидаю спальню, подмигивая салютующему мне Хеймитчу, здороваясь с новоприбывшей из Капитолия командой подготовки и ловя ключи от машины из рук Флавия, я отчетливо различаю одно: переродок захочет поквитаться со мной, а значит и с ней, вечером, на шоу.       Какие планы он вынашивает? Чего хочет добиться? Парадокс: он – это я, а я должен знать, чего хочу, чего хочет он. Доктор Аурелий считает, что мое раздвоение личности чересчур надумано: через мнимого двойника я реализую собственные запретные желания. Так чего же я хочу? Убить Китнисс Эвердин? Нет. Заставить ее страдать? Возможно, ведь страдание было вбито в программу подавления моих чувств. Что я должен сделать? Доказать ей, что способен на большее? Покорить ее? Приручить ее? Вынудить поверить в то, что без меня она не сможет жить? Или я не смогу? Я хочу, чтобы она была моей. Только моей и точка. Мне необходимо решить эту проблему, как можно скорее. Нашу последнюю проблему.       От гнетущих дум меня отвлекает телефонный звонок: наверное, с работы. И точно, как по расписанию.       - Пит, добрый день. Крис Харпер. – У меня постоянно складывается впечатление о том, что я где-то его видел прежде. Только где? Где-то в Капитолии или в дистриктах?       - Да, Крис, привет. Все ли готово к сегодняшнему вечеру?       - Пит, как договаривались, викторина готова. – Отлично, моя съемочная команда подготовила несколько коробок с сюрпризом. Китнисс ненавидит сюрпризы, но шоу не может обойтись без интриги, так что моей Огненной девочке придется потерпеть. - С тебя осталась только подводка 28. Ты занесешь ее?       - Крис, ты можешь зайти в мой кабинет? – По-моему я его не запер или запер? - Я оставил текст на столе.       - Как раз туда направляюсь. Нашел, спасибо. Увидимся вечером?       - До встречи, Крис.       Чтобы скоротать пару часов, я отправляюсь в мастерскую. Краски, масляные, гуашь или акварель, карандаши на любой вкус и цвет, ластики, туши, бумага… Все, о чем я мог только мечтать раньше, стало реальностью теперь: заплати деньги и постарайся быть честным человеком. А что если ты никогда не сможешь стать честным и откровенным, даже с самим собой?       Когда я беру в руки карандаш, мир перестает существовать. Не то, чтобы я не замечаю происходящее вокруг, скорее вижу его под диаметрально противоположным углом зрения. Например, Китнисс. С утра она была похожа на маленький венчик тимьяна, появляющийся на Луговине с июня по август. Сейчас ей принадлежит иная роль: обольстительной царицы, одетой в золотую парчу, украшенную россыпью драгоценных камней, сверкающих на солнце и отливающих подлинным огнем. Мне дана исключительная способность: представлять, какой она может быть. Каждый день она разная.       Через пару часов появляется оттиск будущего: я рисую на холсте студию, себя, сидящего за столом из красного дерева, и ее – женщину моей жизни, взволнованную и неприступную, скрывающуюся за обессилено-томным взглядом полуопущенных ресниц, умело подведенных растушевкой. Проходит еще два часа: остается добавить немного жизни в тусклое черно-белое полотно, раскрасив его в сочные тона от блеска софитов. Готово!       За окном начинают собираться стервятники-журналисты, гоняющиеся за очередной сенсацией и попутно находящие мои комментарии относительно предстоящего интервью. Мне кажется или слишком много лихачества для очередного «подвига» Пересмешницы?       Я не спеша добираюсь до телецентра: удивительно всякий раз подниматься по этим ступеням, зная, что когда-то нас дважды забирали отсюда на смерть. Эти воспоминания – пыль, вековой тлен, стертый рваным порывом ветра. Десятки людей, от мала до велика, пришли сюда, чтобы увидеть девушку, сыгравшую одну из главных ролей в войне за свободу, правду, справедливость или во что они там верят?       В коридоре сталкиваюсь с Гейлом: монстр внутри меня бушует. Что ему здесь понадобилось? Я был почти уверен, что он приедет, но мне остается успокаивать себя только тем, что она была бы с ним, если бы захотела. Не с ним, значит, не хочет, но она и не со мной: вольная птица, которая так и просится, чтобы ее окольцевали. Пожимаю ему руку – не слишком сильно? – почти бегом достигаю своего кабинета, откуда я и буду наблюдать видео-трансляцию: первые полчаса с Цезарем и мисс Эвердин собственной персоной.       - Встречайте наша ослепительная Огненная девушка, блистательная Сойка-Пересмешница. Дамы и господа, Китнисс Эвердин. – Пока я наливаю себе холодной газированной воды в глубокий граненый стакан, Цезарь всеми силами пытается сдержать натиск возбужденной аудитории, представляя мою пташку. Она что-то еле заметно шепчет в наушник и отвечает:       - Поменьше титулов и регалий, Цезарь, ограничимся именем и фамилией. Добрый вечер! – И тебе добрый, родная! - Спорим, Цезарь, ты не думал, что у меня будет еще одно интервью. – Елейным голоском отчеканивает Сойка и Фликерман довольно улыбается. Знаю, на что она намекает: почти то же самое говорил и я в своем первом интервью после 75-х. Впрочем, все, что ты скажешь, будет отлично, любимая.       - В это было трудно поверить. – Это уж точно не входило в твои планы, да, детка? - Потрясающе выглядишь, Китнисс.       - Спасибо, но определенно Вы выглядите лучше меня. Мне очень приятно, что именно Вы берете у меня интервью. Налицо преемственность.       - Мне приятнее вдвойне. Китнисс, всем известно, что выходит твоя последняя книга. Она действительно последняя или ты планируешь написать что-нибудь еще? – Скажи, что она не последняя. Скажи. Как я узнаю, о чем ты думаешь, если ты перестанешь писать?       - Я всегда мечтала дописать семейную книгу. Кажется, я упоминала о ней. Там описываются лекарственные растения и травы. Возможно, займусь этим. – Полагаю, моя помощь тебе понадобится. Кто будет рисовать растения, если не я? - Но знаете, написание книг не основная моя работа, скорее – хобби. Я пишу о том, о чем не могу молчать. Не могу больше держать в себе.       - После войны прошло почти три года: ты, конечно же, работаешь… - Цезарь наклоняется к Китнисс, и я могу заметить, как загораются ее глаза. Дети – основной предмет ее гордости.       - Да, я работаю в школе, преподаю литературу, некоторые мои ученики, кстати, сидят в зале. Привет, ребята. – Я вижу, как она машет им, и вверх взлетают левые руки в жесте почтения Дистрикта-12. Ничего не меняется, хотя за этот жест раньше…       - …расстреливали на месте. – Я не слушаю. Думаю о том, как сходны наши мысли, думаю, что всё, что мы делали вместе, – правильно: у этих детей есть будущее. Есть ли оно у нас, Китнисс? Она говорит о войне, о переменах, о смерти. Мы никогда не перестанем размышлять об этом, никогда не сможем стереть из памяти тех, кого с нами уже нет. Сохраняя прошлое, мы сохраняем наше будущее.       Перед тем как покинуть кабинет, чтобы перейти к гримеру, меня что-то останавливает: вопрос Цезаря?       - Ты наверняка знаешь, что интересует твоих читателей в первую очередь? Тебя связывают романтическими отношениями со многими известными людьми в нашей стране. Ты можешь как-нибудь это прокомментировать? – Что она ответит? Признается на всю страну, что влюблена в меня? Нет. Китнисс на такое не способна, разве что Пит Мелларк постарается.       - Что же вы все время делаете из меня экую femme fatale? У меня непреодолимая, паническая тяга к блондинам и победителям. – Как бы извиняющимся тоном проговаривает она, а я давлюсь водой. Что с тобой случилось, любимая? Ты не могла этого сказать, это не ты. Китнисс Эвердин не говорит о своих чувствах, она убегает, всегда убегает. Больше нет повода, чтобы прятаться?       - То есть…       - Я ни на кого не намекаю, Цезарь. Один все время живет у меня в голове и ведет душеспасительные беседы. – Хеймитч, как его не вспомнить, горемычного? - Другой… Как вам работается с Питом, Цезарь? – Она лжет. Неужели ты не видишь? Нет, не вижу. Что-то произошло, произошло с ней. Я читал об этом много раз, с первых страниц ее нашумевшей трилогии, я видел, с какой теплотой она пишет обо мне и где-то в глубине понимал: она любит меня, не знаю как, но любит.       - Мне казалось, Китнисс, это твое интервью. Пит Мелларк – невероятно обаятельный юноша, с которым работать одно удовольствие, если вы понимаете, о чем я. Кстати, подошло его время. – Уже? Пора. - Специальный выпуск «Двойной игры» буквально через несколько минут, а пока одуванчиков не было, но огромный букет ромашек…       Минуту у гримера, две – у редактора. «Двойная игра» никогда не заканчивается, кажется, мы живем в ней больше трех лет, если не всю жизнь.       - Привет, дорогая. Хорошо держишься. – Почему дорогая? Почему не Китнисс? Я сажусь за стол, поправляю пиджак и не смотрю на нее. Что со мной? Меня накрывает волна ужаса, непобедимого, безудержного страха и я знаю, кто повинен в этом: Китнисс. Только она. Нет, это не она. Она. С чего ты решил, что можешь доверять ей? Она хочет продать свою книгу подороже и снова оставить тебя у разбитого корыта. Ты считаешь, что нужен ей? Наивный глупец! Знаешь толк в любви? Она не слышала о любви ни слова. Лживая дрянь.       Ураган мыслей проносится в моей голове. Я не могу отделить реальность от вымысла. Кто-то отсчитывает эфирное время. Пять, четыре… Хватаюсь за стол. Я устал подчиняться. Уйди из моей головы! Я никогда не уйду из твоей головы. Ты – это я. Три, два… Заткнись, заткнись, оставь меня. У меня идея. Почему бы не уложить ее на этом столе, как думаешь, ей понравится? Чувствую, как мое правое ухо обдает чьим-то дыханием, а хрупкие пальцы накрывают ладони:       - Я могу быть очень убедительной, если захочу. – Стоит мне повернуть голову, как я вижу ее: с растрепанными волосами, спадающими мне на шею, ализаринового 29 цвета губами и темными, почти черными глазами – маленький чертенок. Кто кому поддается? Она разворачивает мое кресло на колесиках и тянет меня за галстук… Но я не завязывал сегодня галстук. Прочь из моей головы! Один… И мы в эфире.

***

      - Пит? – Он отрывает голову от своей груди, крутит шеей из стороны в сторону, как бы разминая нее, и смотрит на меня. Его голубая радужка подернута темным: зрачки расширены, а сами глаза навыкате. Приступ накрывает его с головой, а я ничего не могу поделать. Как же так? Наши микрофоны включены, горит красная лампочка. Шоу начинается, Китнисс. Я не должна показывать, будто что-то происходит. Я пытаюсь успокоиться и передать этот покой ему. Вдруг поможет?       - Добрый вечер! В гостях у «Двойной игры» Китнисс Эвердин. Китнисс? – Я в прямом эфире. Нашел время меня изводить. Ты понимаешь, что за одну непростительную выходку, ты полностью меня дискредитируешь? Мне нужна эта работа! Чтобы избавиться от меня? Не получится. Прибереги свой профессионализм на лучшие времена. Вечеринка начинается!       - Добрый вечер, мистер Мелларк. – Его губы кривятся в злой усмешке, а стальной, твердый голос отдает неприятным холодком. Я что-то не то сказала, да?       - Когда-то я говорил, что наши жизни измеряются не годами, а жизнями тех людей, которых мы коснулись. – Быстро окидываю взглядом текст подводки и отчетливо понимаю: все из того, что я хотел сказать, не сработает. Шум не дает сосредоточиться. Пора решить последнюю проблему. - У всего есть срок давности. У всего… кроме любви. Она не проходит. – Хочешь начать с прелюдии или сразу с десерта? - Так что покончим с этим и перейдем к более приятному ребусу, как думаешь? Можно твою левую руку?       - А палец не откусишь? – Может все обойдется? Может только и надо-то потешить Плутарха, а высокие рейтинги каналу и так обеспечены? Как знать, Пит. Она протягивает мне свою руку без опаски, без давления и я тяну ее на себя так, чтобы шепнуть на ухо всего одну фразу:       - У меня просьба: не строй из себя недотрогу сегодня.       - Постараюсь. – Таким же тихим шепотом отвечает мне она.       - Ты готова? – Разумеется! Только, если не придется проходить тест на полиграфе 30 и ты не будешь меня пытать.       - Пожалуй, да. – Я бы удивился, если бы ты не согласилась, и был бы немного разочарован. Ну, правда, самую малость.       - Посмотри направо, ты видишь стол, разделенный перегородкой с небольшим окошечком? – Я киваю головой. Конечно, я его вижу. Примечательно, что над столом расположены четыре ячейки, в которых, судя по всему, что-то лежит. Что-то маленькое. Мне нужно будет выбирать? Бросать жребий? - Видишь ящики над ним? Суть игры состоит в том, что ты выбираешь какую-нибудь коробку, а я помогаю тебе угадать, что в ней спрятано. – Для приступа, который не покидает его ни на секунду, он отлично держится, хотя все его тело напряжено как во время интервью, когда он предупреждал нас об угрозе бомбежки в Тринадцатом.       - Поняла. Я выбираю номер четыре. – Он снимает коробку, открывает ее и произносит:       - Это цветок, неживой, и ты ненавидишь его всем своим сердцем, Китнисс. – Там роза? Белая роза? Неживая? Срезанная или искусственная? Если бы она была срезанной, я бы почувствовала ее удушающий запах.       - Искусственная белая роза?       - Угадала. – Пит победно растягивает рот в улыбке, показывая мне цветок. Он не настоящий, но эффект, произведенный им, заставляет меня съежиться. У меня колет сердце, а воздух сжимается, будто в вакууме. Я слышу в наушник: «Все в порядке, солнышко?», но ничего не отвечаю.       - Номер один. – Он долго крутит в руках какой-то предмет, согревая в своих ладонях. Что это может быть?       - Маленькое золотое украшение. Мадж. Тебе о чем-то это говорит? - Если он о моей броши, то она лежала на прикроватной тумбочке, я специально оставила ее там, чтобы надеть сегодня… Неужели забыла? Оглядывая свое платье, понимаю: броши нет. - Сойка-Пересмешница не должна терять свою знаменитую брошь, как считаешь? Встань и подойди ко мне. – Командно-приказной тон порядком начинает выводить меня из себя, но я повинуюсь, и он прикрепляет к моему платью с левой стороны, в области, граничащей с сердцем, золотую брошь Сойки. Он смотрит мне в глаза, и я впервые ощущаю на себе то, какими могут быть ледяными его руки. Если я упаду, мы упадем вместе.       - Номер два.       - Два? Может три? Уверена? – Не знаю, зачем Джо подсунула в эту коробку пачку сигарет и зажигалку, но мне определенно нравится ход ее мыслей. Я просто показываю мисс Эвердин содержимое. - Хочешь, чтобы я прикурил? Что же скажут родители твоих славных учеников?       - Скажут, что я совсем отбилась от рук и плохой пример для подражания. – Впрочем, так оно и есть. - Это вот сейчас он так просто взял и прикурил ей сигарету? В прямом эфире? Далеко пойдет мальчик. – Я слышу Джоанну, Хеймитча и Эффи, переругивающихся в моем левом наушнике, но не смею бросить на них взгляд. - Ты и его подсадила? - Когда мы были в больнице. А что такого? Это часть моей терапии – помогать тяжелым пострадавшим. - Детка, ты не забыла, что вы все еще в прямом эфире? Хватит трепаться и марш за дело: заканчивайте свою клоунаду. Пора на поезд. – Я смотрю на Хеймитча, указывающего на свои наручные часы. Этот маневр не ускользает от Пита. Что ты задумал?       - Да, я тоже. – Выдыхает он мне в ответ клубок бледно-синего дыма. - Все знают, я давно женат… – Что ты мелешь, Пит? Студия погружается во мрак. Такое вообще возможно? Мне доводилось видеть подобное только в Капитолии за день до 75-х. Что случилось?       - Упыри, что со светом? – Упыри? Я слышу голос Крессиды, но не разбираю ни слова. До меня доходит мгновенное осознание того, что сейчас произошло. Это подстроено. Ну, конечно. И единственное, чего я хочу сейчас: ударить его побольнее. Я не я, если не побью его. И пусть потом он придушит меня подушкой как венецианский мавр. Мне все равно. Я уже вижу заголовки: «Пит Мелларк женат. Китнисс Эвердин раздавлена. Читайте в новом выпуске «Capitol news». Или ты что-то другое имел в виду?       - Не беспокойся, такое часто бывает. – Он вцепляется в мою левую руку и до хруста сжимает ее, поднося к своим губам. – Аромат малины? Отличный выбор. - Генератор на подстанции не выдерживает и вуаля – в студии выключается свет. – Я тебе не верю. Таких совпадений не бывает. Пока ищут причину поломки, нас освещает резервный генератор. Все микрофоны выключены, работает лишь мой наушник для связи с Хеймитчем, вещания нет. Но есть мы, и есть студия, полная зрителей. Эта пьеса требует завершения, не правда ли? Я вижу, как он одной рукой раскрывает последний ящичек и вытаскивает маленькую коробочку, больше похожую на шапочку тараксакума 31. - Ты мне доверяешь? Не зря же я был в Четвертом.       - Ты был в Четвертом? – Почему Энни умолчала? Он буквально выворачивает мои пальцы, судорожно отыскивая безымянный и надевая на него золотое кольцо с гравировкой внутри.       - Друзья, минуточку внимания! Мы действительно собрались здесь неслучайно и дело не только в Туре, который любезно организован для мисс Эвердин. От себя и от Китнисс я хочу признаться перед всеми собравшимися жителями Двенадцатого, чтобы развеять недавние слухи и сомнения: мы женаты и любим друг друга еще сильнее прежнего. Все, что мы делали, мы делали во имя мира и лучшей жизни в нашей стране. Если мы где-то допустили ошибку, простите нас. – Через кавалькаду высокопарных слов и раздутых речей я слышу вздох Эффи, граничащий по силе с торнадо. - Это не было запланировано. - Тише, тише, давай послушаем. Во дает.       - Я, между прочим, все слышу. – Какой прок в конспирации? - Мы вроде как и не шифруемся, солнышко. - Не слушайте его, у него приступ, он неадекватен и порет какую-то чушь. – Мой голос умирает в гуле толпы, которая осыпает нас добросердечными пожеланиями. Нет, вы серьезно?       - Неадекватен? И ты мне ничего не говорила, так, солнышко? А ну да, ты просто забыла, что разговариваешь во сне, а вот я помню. Я помню все, что связано с тобой. – Почему этот вечер не заканчивается? Почему я все еще стою в этом огромном зале, где мой крик никто и никогда не услышит? - Ты же меня любишь? Не стесняйся выражать свои чувства публично.       - Что же ты молчишь, красавица? – Слышу я в наушник от Хеймитча. Сейчас я всё скажу.       - Вот так всегда. Ты выходишь на сцену, и ползала увозят с инсультом. Тебе нравится мучить людей?       - С некоторых пор, да. – Это не шутка, Мелларк, но, кажется, ему стало намного легче, будто он освободился от угнетающего его бремени и жизнь теперь потечет по-другому.       - Не смешно, Пит. – Что же мне ответить? У меня нет двух вариантов. Уже нет. – Все верно, и я на все согласна.