Со мною вот что происходит...

      Пробираясь сквозь колючие заросли кустарника, оставляющего на моей коже свежие отметины в виде царапин, я замечаю в окне нашего бывшего дома моего младшего брата – жизнерадостного мальчика с соломенного цвета волосами и удивительно зелеными глазами, доставшимися ему от матери. Мне не повезло: серая радужка навечно окутала очи непроходимой пеленой печали и глубокой насмешки, выдавая во мне скорее циника, чем альтруиста. «Беги», – кричу я веселому мальчугану, но он не слышит. Я не успею подобраться ближе, один из миротворцев, присланных из Капитолия, чтобы сломать мою жизнь, уже забросил в открытые ставни зажигательную гранату, с закрепленной на горлышке тряпкой, смоченной чем-то горючим. Все полыхает и я в самом эпицентре этого пожара. Боже, как же я устал переживать это снова, и снова, и снова.       - Гребаный свет! – Куда подевались занавески? Я лежу на грязном полу в одной из комнат моего дома в Деревне Победителей, а совсем рядом со мной на крохотном стульчике, обтянутом иссиза-палевым сатином, восседает блондинка в темно-синем платье. Твою же мышь, женщина, что ты здесь забыла? Кажется, припоминаю.       - Доброе утро, Хеймитч. – Приторно-сладким голоском щебечет Эффи, глядя на то, как я неумело поднимаюсь с пола, садясь напротив нее. - Тебе не мешало бы сходить в душ, прежде чем мы отправимся к Китнисс. – Вот уж тебя забыл спросить, красотка, но в душ действительно надо. Иду. Сегодня моей маленькой пташке понадобится помощь, хоть она никогда в этом и не признается. Ее макабрический облик с утра – первое тому объяснение:       - Китнисс, куда ты? Ты должна хорошо выглядеть вечером. Флавий, Октавия… – Наливаю ей чашку чая и пытаюсь украдкой подсунуть тосты, намазанные абрикосовым вареньем, но, кажется, у Сойки-Пересмешницы другие планы: контрольная. Вспоминаю, как однажды, чуть меньше года назад, в мае, Китнисс подолгу оставалась на работе: то сочинения, то проверочные, то грядущие экзамены – никакого места для личной жизни, отдыха и тому подобных глупых, пустых мелочей, которые и делают наше существование осмысленным и в равной степени приятным препровождением времени. На дворе стояла тридцатиградусная жара, угрожавшая где-то вдалеке смениться раскатами грома и сверканиями молний, то тут, то там появлявшимися на горизонте: неслыханная погода для окончания весны в Дистрикте-12. Я начал беспокоиться: почти полдвенадцатого, а Эвердин так и не появилась. Она могла отправиться куда угодно – взрослая девочка – но свои поиски я отчего-то начал именно с ее кабинета.       Когда я вошел, девушка полулежала на столе, полусидела на стуле и мирно спала, положив голову на раскрытую стопку тетрадей. Ручка, зажатая в ее левой руке, подобно рукоятке моего ножа нетривиально предупреждала своим видом: не подходи, убьет. Однако рискнуть стоило: негоже засыпать на рабочем месте. Я тихо вздохнул, заранее выключив свет и быстро найдя ключи от кабинета, закинул птичку на правое плечо. Три минуты все было спокойно, но как только я вышел из здания школы наперевес с Сойкой, начал накрапывать мелкий дождь, отчего моя девочка вмиг проснулась и одарила меня таким человеконенавистническим взглядом, что лучше бы я остался дома, открыл бы бутылочку чего-нибудь шибко горького и не задавал бы себе вопросы о бренности бытия и бытовании отдельных лиц в государстве под громким названием Панем.       - Хеймитч? Что ты делаешь? Поставь меня на землю. Поставь на землю, слышишь? Поставь!       - Ори громче, еще не все проснулись от твоего визга, солнышко. – Я опрометчиво поставил ее на землю, но сдаваться не спешил. Не на того напала.       - Перестань со мной нянчиться. – Забыла, что эта «нянька» только и делает, что спасает твою шкуру?       - Хочешь, чтобы я перестал? Будь добра, приходи домой вовремя и не засиживайся на работе, если не хочешь, чтобы я лично искал тебя по всему Дистрикту.       - Отлично, папочка. В следующий раз так и поступлю. – Смотрите, какие мы нежные. Вот, например, сейчас, я слушаю, как Эффи бубнит себе что-то под нос, и гляжу на Китнисс. Наша девочка снова недовольна? И что потом мне прикажешь с ней делать вечером?       - Отпусти ее. – Выйдя в коридор, я силой мысли пытаюсь пригвоздить Тринкет к стене взглядом, полным высокомерия. Не время для ссор, Эффи. - Пусть идет. Только я пойду с тобой, солнышко, а то мало ли что. – Помогаю моей пташке надеть куртку, и мы тотчас же оказываемся на улице.       - Не выспалась? Нервишки шалят? – Может, спустишься с небес на землю и перестанешь играть со мной в молчанку? Вижу, как она достает сигарету, ища по всем карманам зажигалку. Джоанна Мейсон, я когда-нибудь убью тебя, если ты не прекратишь портить здоровье этой легкомысленной девчонке.       - Мы не будем сейчас обсуждать мою этику, ладно? – Как скажешь, милая. - У тебя есть спички? – Она знает, как я не одобряю подобные снисхождения. Знает и продолжает действовать мне на нервы. Миг, и сигарета начинает тлеть: разжечь огонь так просто, но погасить его почти не представляется возможным. Если он разгорается в могучее пламя, столб огня сжирает на своем пути не только вещи, но и людей, города, страны, континенты. Мы – зола, развеивающаяся по ветру и прибитая к обочине дороги.       - Чего ты хочешь, детка?       - Напиться. – Типично, даже для тебя, родная. Я невольно усмехаюсь, что не ускользает от взгляда моей пытливой ученицы.       - Могу организовать вечером в поезде, а сейчас ни-ни. Ты должна быть в сознании.       - Заметано.       - Какая же ты все-таки плохая актриса, солнышко. Думаешь, он не понимает, что тебе это нравится?       - Нравится что? – Не люблю, когда умные женщины говорят глупости, в особенности, ты.       - Что все пляшут вокруг тебя: я, он, Хоторн. – Почти уверен, что последний бросит все свои дела во Втором или Тринадцатом – где он сейчас? – и примчится сегодня в студию вновь попытать счастья. Неужели парень и вправду искренне полагает, что ты ответишь ему взаимностью? Судя по всему, он не читал книги под заголовком «За девчонками нельзя бегать». А Пит? Божий дар человечеству? Выкинет очередной фортель, который мне придется не меньше полугода разгребать своими руками. Я уже вижу, как он делает ей предложение. Или, быть может, уже сделал? Не столь важно. Как все заурядно и мерзко, а самое ужасное то, что ты, ласточка моя, упиваешься собственной исключительностью в надежде добраться до Капитолия. Кто знает, какие препятствия учинят на твоем пути?       - Ты стал таким знатоком моей загадочной души, не уступаешь даже Джоанне. – Я знаю тебя лучше, чем кто бы то ни было и это, между прочим, сохранило нам обоим жизнь. Цени.       Пару часов спустя, когда все основные приготовления закончены, а вещи уложены, чтобы оперативно перенести их в выделенный нам вагон поезда, я понимаю, что чего-то не хватает. Справедливее было бы сказать кого-то. Цинны. Он всегда знал, как появиться и в чем, чтобы произвести моментальный и безоговорочный эффект разорвавшейся бомбы. Я лишь скромный его последователь, не разбирающийся в женских штучках. Знаю одно: женщина должна быть одета так, чтобы не стыдно было раздеться. - Как тебе?       - Честно сказать, мне все равно. – Кто бы сомневался? - Сам-то как думаешь?       - Думаю, ты и без платья красавица. – Но без платья нельзя, не поймут. - Примерь, а я пока выйду. – Я покидаю комнату и перемещаюсь в соседнюю, где меня ждет серый пиджак, рубашка и галстук в тон. Эффи постаралась, будь она неладна. Возвращаюсь на лестницу и жду: что-то малютка долго копается, надо поторопить.       - Ты не мог бы мне помочь застегнуть платье? – Слышу ее робкий и вместе с тем скромный голос. Сплошное притворство. Чего-чего, а платья мне застегивать никогда не приходилось, разве что расстегивать…       - Может, Эффи позвать? – Согласен, глупость сказал. Сам справлюсь. - Ну-ка повернись. – Хороша! - Выглядишь сносно. – Чертовски хороша! - Только прическа никуда не годится. – В Капитолии новая мода? Луковица на голове?       - Неужели?       - Забыл сказать: она тебе не идет. – За зримыми препираниями проходит еще полчаса, и мы выдвигаемся в путь, где нас уже ожидают толпы журналистов. Хаотичные вопросы, беспорядочные ответы – без комментариев. Ждите интервью, парни.       - Мисс Эвердин, Китнисс, как Вы относитесь к самоубийствам? – Не мог ничего умнее придумать, да?       - Могу дать дельный совет: не режьте себе вены, лучше газ. – Моя девочка. Надо же как-то отшить этих болванов.       Ровно в 20:40 мы заходим в студию: до начала осталось меньше двадцати минут. Я успеваю вручить Китнисс наушник, связывающий ее во время эфира со мной, и она показывает куда-то в зал. Гейл. Да ну? Кто бы мог подумать?       - А он что здесь делает? – Слышу я от нее. Понятия не имею.       - Наверное, как и все, пришел насладиться твоим триумфом. – Или поражением. Что тебе больше подходит? - Я, как обычно, встану за камеру. Ты сможешь меня видеть. Не волнуйся, я рядом. – Напоследок обнимаю ее, немного дольше, чем бывает обычно. Кто же тебя поддержит, если не я?       - Сколько это будет продолжаться? – Негромко шепчет она мне в наушник.       - Час.       - Час? Мне всегда трех минут хватало. – А как ты хотела, милая? Они мечтают тебя увидеть и готовы выложить кучу денег, чтобы ты только сказала им в объектив «привет». Это бизнес, крошка. Представление, на которое ты сама, прошу заметить, подписалась.       Первая половина интервью мгновенно сменяется второй: вместо Фликермана приходит Пит. Приходит, и как всегда разрушает твердую броню, сооруженную Пересмешницей: она напряжена, даже сконфужена и не понимает, как ей вести себя, поэтому единственное, что она выдает:       - Добрый вечер, мистер Мелларк. – Откуда этот тон, Китнисс? Все еще злишься на него? За то, что он оказался в твоей постели с утра? Скорее на себя. Вполне по-девчачьи.       Никогда не верил в любовь с первого взгляда, но может она существует? Я, как и многие, пытался разобраться в хитросплетениях ваших судеб, но, кажется, не прочувствовал главного: какой-то эфемерной связи, преследующей вас на каждом шагу, в пять лет – на уроке пения, в одиннадцать – перед пекарней, в шестнадцать – на Жатве. Я не верю в совпадения: слишком уж грамотно все выходит.       Уже второй раз за этот вечер я спрашиваю у нее, все ли в порядке. Она молчит. Даже не кивает мне. У парня – приступ, вижу это невооруженным глазом: он прикуривает ей сигарету, вторую за день, прямо в аудитории, чем повергает в неописуемый шок госпожу Тринкет. - Это совершенно недопустимо. Хеймитч, сделай же что-нибудь. – А что я могу? Пойти и отнять у них игрушку? Издеваешься?       - Детка, ты не забыла, что вы все еще в прямом эфире? Хватит трепаться и марш за дело: заканчивайте свою клоунаду. Пора на поезд. – Я киваю на наручные часы: до отправления сорок минут. Не сомневаюсь, что состав уже подали. И вдруг выключается свет. Я предчувствую панику, но ее нет.       - Мы женаты и любим друг друга еще сильнее прежнего… - До меня долетают слова, и я не сразу понимаю, что все, что говорит Пит не только гнусная ложь, но и неопровержимая правда. Его внезапный отъезд два года назад, сразу после того, как он вернулся в Двенадцатый, ее бесконечные слезы, припадки, письма из столицы, которые первое время заканчивались попытками суицида, наконец. Чего я не знаю о своих подопечных? Кажется, я изучил их снаружи и изнутри. Почему она рвется в столицу? Почему он пытается всеми силами привязать ее к себе и никуда не отпускать? Если я пойму это прежде, чем мы доберемся до Капитолия, возможно, мне удастся распутать порочный социопатический клубок и получить сто очков вперед за наблюдательность.

***

      - Я на все согласна. – Я смакую эти слова вот уже два дня, но так и не могу ими насытиться. Раньше замужество казалось мне тяжким грузом, теперь – честью. Разделить с любимым человеком годы, прожить с ним всю свою жизнь – это ли не ценность, которую нужно прививать с молоком матери и взращивать в детских умах? Мне не страшно: я лишь не хочу торопиться, не хочу, чтобы, как когда-то силком, нас заставляли делать что-либо не по своей воле, не хочу быть обязанной и не хочу оправдывать народные ожидания. Неужели я так многого прошу? «Надежда – хорошая вещь, возможно, даже лучшая из всех. Она не умирает 32». Моя не умрет никогда.       Всю ночь перед поездкой в Десятый я не могу сомкнуть глаз, всю ночь я верчу на пальце золотое кольцо с гравировкой внутри, стремясь снять его и посмотреть, что там написано. У меня не получается: оно будто вросло в кожу.       В субботу наутро меня одолевает жуткая сонливость и вялость, что встречено с завидной долей скептицизма со стороны Эффи: непробиваемая женщина. Вообще я заметила странную закономерность: вся моя команда не спешит показываться мне на глаза, каждый сидит в строго отведенном ему купе тише воды, ниже травы, будто испугавшись моего беспричинного гнева. Так и есть, я злюсь. Злюсь из-за того, что мне не удалось поговорить с ним до отъезда, злюсь из-за того, что каждый житель Двенадцатого будет перемывать нам кости и с этим ничего не поделать: бремя славы.       Он снова поставил меня перед выбором: отказаться или согласиться. Если бы я отказалась от его слов и не подтвердила бы их, он бы поймал меня на лжи, будто все то, что я говорила две недели назад – неправда. Если бы согласилась, что я и сделала, то обезопасила бы себя от его преждевременной заносчивости на мой счет. Ловлю себя на мысли о том, что рассуждаю весьма и весьма расчетливо, совсем как тогда, в подвале Тигрис. Я отказалась от выбора и почти была готова сделать это два дня назад, но что-то остановило меня. Я устала прятаться от него, от себя и от чувств. Я хочу быть с ним, хочу дарить ему тепло и целовать его замерзшие от ветра губы, хочу сидеть в обнимку перед камином, глядя на потрескивающие угли, хочу чувствовать голод и знать, что только он сможет его утолить.       В ночь на воскресенье, перед Одиннадцатым, мне снится Рута – такая маленькая и ловкая, что я не могу ее поймать в свои объятия. Она все время ускользает от меня, точно птичка колибри, и поет звонкую песенку, дарующую мне несказанные секунды покоя. Когда я просыпаюсь, я не могу себя узнать: мои глаза опухли от слез – горьких и соленых одновременно. Как я выйду к этим людям? Не знаю.       - Что с лицом, Китнисс? – В благоговейном ужасе бьется в истерике госпожа Тринкет, видя мои этюды с размазанной тушью. Да, я не смыла вечером косметику. Что ж кричать-то теперь об этом на каждом шагу?       - Накрылся мой Тур, да? – Спрашиваю я у Хеймитча, запоздало читающего вечернюю газету.       - Пакуй чемоданы, детка, империя падет, когда тебя увидит. – У меня нет сил, чтобы улыбнуться, и ментор замечает это. - Ты жива, моя старушка? – Жива: осталось только появиться перед обитателями Одиннадцатого, сказать несколько слов, поблагодарить за то, что меня все еще продолжают читать, раздать автографы и сесть на поезд. Я даже не успею побывать в Доме Правосудия. Сохранилось ли здание, на паперти которого расстреляли старика, поднявшего вверх левую руку? Сохранился ли чердак, где я призналась Питу и Хеймитчу в том, что мы практически провалили поставленную перед нами миссию? Ну ладно, я провалила.       - У меня будет свободное время до поезда? – Я уже знаю, что скажет Эффи: «Мы выбиваемся из графика, все пропало, чтобы я еще раз бралась за твое расписание»…       - Часа два, а что? – Хеймитча не так-то легко обмануть, почти невозможно, да я и не стараюсь.       - Ничего, просто спросила. – Он-то знает мои «просто», знает, что я что-то задумала, а если задумала, то непременно осуществлю. Я решаю ускользнуть сразу же после своей речи в заново построенной библиотеке Дистрикта-11. Пока Эффи кокетничает с новоиспеченным мэром, а Хеймитч бродит между рядами в поисках отнюдь не книги, а укромного уголка, где он мог бы тайком хлебнуть из фляги без опаски быть обнаруженным и попасть в опалу, я понимаю, что это мой шанс. Шанс скрыться на два часа и добраться до Дома Правосудия.       Я спешу прочь от мэра, от сопроводителей и оказываюсь на улице. Куда идти? Куда податься? Я не знаю дороги, не знаю никого, кто мог бы мне подсказать эту дорогу, лишь степенно иду и надеюсь, что ступаю в верном направлении. Люди оборачиваются мне вслед, а маленькая темнокожая девочка лет десяти даже осмеливается подойти.       - Вы Китнисс? Китнисс Эвердин? – Конечно, милое дитя. Это я.       - Так точно. Это я. – Улыбаюсь малышке, которая подозрительно напоминает мне Руту. Скоро в каждом ребенке из Одиннадцатого я буду видеть ее.       - Вот здорово, а мои старшие сестры не взяли меня в библиотеку. Говорят, что я плохо учусь и меня не за что брать с собой. Распишитесь здесь, на моей тетрадке? Обещаю, что впредь буду получать только хорошие оценки. – Как я могу отказать? И расписываюсь. Девочка такая юркая, что готова вот-вот вспорхнуть как бабочка. Настоящая куколка.       - Как тебя зовут?       - Руфь.       - Очень приятно. – Я протягиваю девочке руку и настойчиво трясу ее хрупкую ладошку. - Руфь, ты можешь помочь мне? Дом Правосудия все еще на месте, его не снесли?       - Какой там! Кажется, на первом этаже музей.       - Ты знаешь, как туда добраться?       - Конечно, поверните налево и увидите автобусную остановку. – Автобусную? В Двенадцатом подобных средств передвижения еще нет: Дистрикт-то маленький, все ходят пешком или, как я, перемещаются на велосипедах. - Две станции на тридцать шестом и Вы у Дома Правосудия. – Девочка улыбается мне в ответ и спешит уйти, когда я кричу ей вдогонку:       - А как мне вернуться обратно? – Руфь скрывается за поворотом и исчезает, как мимолетный мираж. Это было на самом деле?        Я суматошно бегу: кажется, нужный автобус уже подошел к месту назначения. Пятнадцать минут и я на площади. Никого нет. Неужели все на моей презентации? Может быть. Только там меня и не хватает. Подмечаю припаркованную у входа оранжевую машину, но не придаю этому значения. Где я могла ее видеть? Показалось, наверное. Захожу внутрь: у парадной двери за конторкой расположился седовласый старичок в пенсне, дремлющий в послеполуденной прохладе сырого и пыльного памятника истории. Моя задача – бесшумно подняться наверх и прошмыгнуть на чердак. Все ли там как прежде? Или что-то изменилось? Хеймитч был прав: однажды оказавшись здесь, в лабиринтах Дома Правосудия, нельзя уйти бесследно. Каждый поворот, каждый изгиб лестницы – все напоминает о днях минувшего.       Я поднимаюсь наверх и вхожу в резную дверь. Тихо, так тихо, что я могу услышать тиканье своих наручных часов. За спиной слышу пару шагов, будто кто-то топчется на месте, и я уже хочу повернуться, чтобы попросить прощения за неожиданный визит, как вдруг чувствую, что мои губы накрывают чужие руки, чтобы я не успела закричать или позвать на помощь. Я чувствую, как воздух уходит из моих легких, и падаю в темноту.