Со мною вот что происходит...

      Неделю спустя       Мое сердце никогда не билось так быстро, мороз никогда не стучал мне в виски, мои руки никогда не дрожали до тупой боли, мои щеки не краснели, а глаза не теряли свой таинственный блеск. Я должна плакать, но не плачу. Должна кричать, но не кричу. Я слишком спокойна, чтобы выдавать посторонние эмоции за свои. Темнота, долгая, пугающая, выматывающая окутывает все пространство передо мной, а еще не сошедший снег, чистый и белый, хрустит, как и прежде, под моими ногами.       Можно подумать, что мне снится сон: таким нереальным кажется все вокруг, таким бессодержательным и холодным, когда я достигаю Деревни Победителей в Дистрикте-7. Мой Тур продолжается несмотря ни на что: несмотря на отчаянные попытки воспротивиться соблазну остаться дома, несмотря на тлетворные сны о Восьмом, о Твил и Бонни, о текстильной фабрике, которую пытаются восстановить и на которой больше некому работать, потому что Дистрикт-8 до сих пор практически пустует.       Я все еще хочу попасть домой, но натыкаюсь взглядом на Эффи Тринкет, в лучах бледно-розового заката кажущуюся скорее привычной сопроводительницей от Голодных игр, нежели от самой Китнисс Эвердин. Мне вспоминается утомительный сон, который не раз снился после войны: мрачный вокзал Седьмого и мое бесконечное стремление покинуть его, убежать от Эффи, постоянно настигающей меня то тут, то там.       Я не могу уехать, я просиживаю, кажется, сутки напролет на вокзале, ожидая поезда, который никогда не приходит. Мне это знакомо. Я потерялась и не могу найти дорогу домой. Когда все бумаги подписаны и поставлены печати, когда вездесущий каблук Эффи починен за умеренную плату, казалось бы, можно ехать, но остается еще одна деталь: обещание.       Я должна попасть в бывший дом Джоанны Мейсон и найти ее фотоальбом. Должна пройти мимо голого куста белого шиповника, подняться по лестнице на крылечко и войти внутрь. Дверь не заперта. Теперь каждая дверь в Деревне Победителей открыта настежь: пусть все знают, кто виновен в гибели Панема, страны, которой больше нет. Страны, которую собирают по кускам, сжеванным и отправленным обратно, туда, откуда они пришли.       Дом встречает меня уныло-тревожным маскарадом: кругом грязь, комья земли, разбитая посуда, рваные детские игрушки и глухие голоса. Так скрипят половицы в доме, по которому гуляет ветер. Я неторопливо поднимаюсь наверх и нахожу комнату Джоанны: она темная и заброшенная, пустая и одинокая. На столе перед окном красуется шкатулка, впопыхах оставленная много лет назад. Никто не взял ее, потому что она не представляет материальной ценности, просто вещь, просто предмет, просто чья-то память, не попранная, но отзывающаяся грустной мелодией после того, как ее заведут серебряным ключиком.       Между стеной и громоздкой кроватью скрывается небольшое углубление, в котором по указке я и предполагаю найти желанную реликвию. Протягиваю руку, но отыскиваю только паутину да столетнюю пыль. Стоит просунуть пальцы поглубже и я нащупываю твердый уголок. Оказалось, всё проще простого, только отчего-то мне не хочется покидать этот пустынный дом, хочется привести всё в порядок, собрать воедино осколки фарфоровой статуэтки прима-балерины и заставить ее снова танцевать. Я чувствую слабое шевеление за спиной, колыхание занавесок, прохладный холодок по коже и тошнотворный запах мужского одеколона, врывающийся через открытое окно: роняю альбом, и он случайно раскрывается на одной из последних заполненных страниц. Красивый мужчина лет тридцати смотрит на меня с фотографии в окружении каких-то людей и блеска вспышек, а на соседней странице я встречаюсь взглядом с Кориоланом Сноу и тем же загадочным господином. Как фотография опального президента могла оказаться в семейной альбоме Джоанны? Я не знаю и не хочу знать, но удивительный мужчина продолжает мне подмигивать и я то ли нарочно, то ли неожиданно для себя переворачиваю фотографию обратной стороной: «Любимой кнопке. Скоро вернусь! 4 июня. Кристиан» – гласит скупая надпись. Если бы я не была так проницательна, меня бы, наверное, давно уже не было в живых. На глаза наворачиваются слезы, и я даю безудержному потоку вырваться на грязные, объеденные молью одеяла, прикрывающие скрипучую постель. Не я одна потеряла любимых.       - О, моя дорогая мисс Эвердин. Я думал, мы договорились не лгать друг другу.       Сегодня       Недавно я обнаружила в себе одну уязвимую черту: любовь к перелистыванию пожелтевших пергаментных страниц семейной книги о растениях. Книга – средоточие точечной мозговой боли, дань тем, кого мы любили и кого потеряли. Доктор Аурелий предсказуемо счастлив: его знаменитая пациентка вернулась к терапии, а вместе с ней ее названный жених и дремучий ментор, изо дня в день валяющий дурака. К счастью, Хеймитч может позаботиться о себе сам в отличие от меня. Если бы он только знал, как это невыносимо: как невыносимо смотреть в глаза Энни, остекленелые от потери мужа и радостные от появления сына, как больно слышать голос матери, видеть ее неловкие движения, ее трясущиеся руки и знать, что она навсегда останется в Четвертом и никогда не вернется домой. Со мной. Со всеми нами.       Меня зовут Китнисс Эвердин. Мне 20. Я живу в Дистрикте-12. Это мой дом. Я приехала сюда после войны, которую сама и развязала. Я – Сойка-Пересмешница, из-за которой погибли тысячи людей по всей стране. Моя сестра погибла. Ее убила Альма Койн, а я стала той, кто убил новоявленного президента. Пищевая цепочка. Я убийца, но не чувствую своей вины. Она получила по заслугам, также как и я.       Меня зовут Китнисс Эвердин. Мне 20 и я очень молода, хотя не знаю, что такое молодость на самом деле. У меня не было детства, и юность тоже проходит мимо. Я медленно схожу с ума, потому что сейчас мне все это снится. Снятся персиковые сады и лавандовые поля, снятся ковры ромашек и гвоздики, благоухание сирени.       Иногда мне хочется, чтобы сердце остановилось, дыхание притупилось, а уши перестали слышать. Скоро исчезнут все частицы, все клетки, поддерживающие меня в этом бренном теле, однако все по-прежнему будут помнить Сойку – народную героиню, местную Жанну Д’арк. Ничего не изменится. Ничего не меняется до сих пор: народ требует хлеба, зрелищ и меня в качестве вакантной потаскушки. Ничего личного. Шоу, которое никогда не заканчивается даже тогда, когда кто-то выходит из игры. Шах и мат.       Меня зовут Китнисс Эвердин. Мне 20 и я обручена. Понимаю, что если сделаю этот шаг, то ничего нельзя будет повернуть вспять, но мне все равно, потому что только с ним, с моим мальчиком, моим чутким художником, моим искусным кулинаром я смогу обрести долгожданный покой. Я жажду покоя, но пока я жива, мне до него не добраться. Я – Лютик, наблюдающий за светом от фонарика. Я не моя сестра, добрая, нежная, чистая, настоящая. Я расчетливая, грубая, неотесанная и фальшивая, потому что всё, что со мной происходит последние недели похоже на вздор. Я играю с Питом и не могу остановиться, я проверяю, как далеко могу зайти и двигаюсь вперед.       Два года назад когда Пит приезжал в Двенадцатый первый раз после войны, он посадил перед моим домом вечернюю примулу в память о Прим и о нем самом, когда его не будет рядом. Я все забыла и только теперь по прошествии времени могу понять, что это было правдой, как и моя остервенелая любовь к нему.       Не знаю, сколько пройдет времени, прежде чем он поймет, что от охмора нельзя излечиться. С годами становится легче: я уже смирилась. Ничто не сможет меня сломить: ни таблетки, ни написание книг, ни повышенный интерес к моей персоне со стороны масс-медиа, газетчиков или колумнистов 33. Я уже это проходила. Я могу показывать только ту правду, какую хочу показать, потому что «ложь для художника – способ открыть ее, тогда как для политика – спрятать 34». Кто поверит больной психопатке с манией величия? Вы бы поверили?

***

      На повестке дня два вопроса: где я и почему играет музыка? Впрочем, неважно, где я, важно с кем. Сколько дней я потеряла? Сколько всего могла бы сделать за время, отведенное мне кем-то свыше? Ничего не успела. Моя голова раскалывается от временного отсутствия воздуха и обилия сна. Я сплю? Знаю, что нахожусь в машине, потому что слышу рев мотора, знаю, что машина с откидным верхом, потому что меня обдувает жаркий летний ветерок, будто на дворе не март, а начало июня. В Дистрикте-11 всегда тепло и никогда не бывает зимы. А может мне душно от того, что я в демисезонном пальто, да еще и с повязкой на голове?       - Я помню эту песню. – Мелодия льется бесконечным потоком, а Пит, не отвлекаясь от руля, поворачивает голову в мою сторону и бросает шершавый плод мне в руки, свободно выуживая из бардачка. Его губы трогает легкая озорная улыбка, и я улыбаюсь вместе с ним.       - Ты наверно голодна? Я припас для тебя персик из одного из здешних садов. – Мое состояние трудно назвать вменяемым: шея затекла, глаза закрываются от перенасыщения кислородом, будто я опьянена предгрозовой погодой и смогом, поднимающимся из долины.       - Это больше не карается законом? – Сколько прошло времени с тех пор, как я была бесстыдно украдена моим персональным маньяком? Смотрю на часы: 22:03. Хеймитч, наверное, придумывает, как насадить меня на шампур и с лучком зажарить. Спасибо, мистер Мелларк.       - Пока я еще жив, как видишь. – Мне остается только закатить глаза и вздохнуть, выдохнуть и набрать в грудь побольше воздуха. - Не беспокойся о Хеймитче, я оставил ему записку.       - Там, где меня нашел? – Интересно, как далеко мы отъехали? Ни одного человека в поле зрения. Шоссе, фонарные столбы и оранжевый закат. - Ты уверен, что он отыщет послание?       - Абсолютно. – Немного помедлив, он произносит: - Ты на редкость спокойно реагируешь. – Я должна биться в истерике? Нет, я, конечно, хочу заехать тебе по наглой роже, но какой в этом смысл? В пятницу я видела, как Флавий метко бросает тебе ключи от оранжевого кабриолета из самого Капитолия. Полотна, наверное, и вправду стоят дорого, раз Мелларк сполна удовлетворил свое мальчишеское желание овладеть глянцевой машинкой.       - Я догадывалась, что это ты. – И была бы очень удивлена, если бы похитителем оказался кто-то другой. Мой камбриолер 35 меня вполне устраивает. - Куда ты меня везешь? – Я оглядываюсь по сторонам, но замечаю лишь еще один исторический памятник: стену, где бордовыми буквами граффити нанесено: «Удача никогда не была на нашей стороне». Оптимистично.       - Надеюсь, вперед.       - В таком случае тебе в другую сторону, потому что я хочу домой. – Я устала и веду себя как капризная девчонка, но ты лишил меня ужина в поезде, а такое простить нельзя, пока ты не накормишь меня, как следует. - Зачем ты это сделал? – Резкое торможение выбивает из меня всю прежнюю прыть.       - Посадил в машину или подтвердил участие в еще одном маленьком обмане? – Краем глаза я вижу, как он покидает пределы своего драндулета, направляется ко мне и открывает дверцу, подавая руку.       - И то, и другое. Зачем устраивать из нашей личной жизни спектакль, чтобы все на каждом углу судачили? – Теперь еще и это. Похищение без взлома. Неужели ты хочешь казаться полоумным садистом?       - Потанцуй со мной, Китнисс.       - Здесь?       - Сейчас. - Парирует он посреди безлюдного шоссе в никуда. Пит закидывает мои руки к себе на шею, и мы начинаем медленно кружиться посреди дороги. - Почему ты едешь в Тур, Китнисс? Не только ради помощи людям, ведь так? – Это сродни тому «зачем я пишу книгу?». Для того чтобы рассказать о своей жизни? Уж точно не поэтому. Я ненавижу, когда в мою частную жизнь лезут любопытным носом. Это всем известно. Тогда зачем? Чтобы сбить всех с толку очередной «правдой»? Чтобы уберечь близких от сплетен или для того, чтобы ты прочитал и вспомнил? Иногда у меня самой нет ответа, а иногда их – тысячи. Называй это предчувствием, называй предрассудком или предубеждением, но мне нужно попасть в Капитолий. Любой ценой, даже самой болезненной или с помощью вынужденной хирургии.       - «Я смею все, что можно человеку. Кто смеет больше – тот не человек 36». Долго объяснять. Спроси у Хеймитча.       - Спрашивал, он молчит как верный пес у ног хозяйки. – Какое точное сравнение, он бы оценил.       - А зачем ты устраиваешь свое шоу, Пит? – Можно не спрашивать, ответ мне известен: чем быстрее приестся твоя мордашка, тем скорее ты станешь неинтересен, и от тебя отстанут. Что изменилось? Нас, как и прежде, вытаскивают на свет божий и обсуждают подробности рокового «романа» несчастных влюбленных из Дистрикта-12, которого, по сути, еще не было. Мы не принадлежим себе. Даже наша помолвка сфабрикована, поскольку все с нетерпением ее ожидали, и никому нет дела до того, чего хотим мы сами.       - Долго объяснять. – Он отворачивается и тянет меня обратно в машину. Пора уезжать. Концерт окончен. Мы молчим, пока по сторонам пролетают фруктовые деревья и огоньки от фонарей. Фары освещают наш путь, но кромешная тьма обволакивает, словно мы в тумане.       - Через минут тридцать – хостел 37. Остановимся? Надо заправиться и может перекусим? Я порядком устал и проголодался. – Смиренно кивая в знак согласия, я пытаюсь распознать выражение его лица, но всеобщая темнота не пускает меня к очевидной загадке.       - Хочешь остаться на ночь? – Это уж слишком. - Волков испугался? Знаешь, как у нас, у охотников, говорят?       - А знаешь, как у нас, у пекарей? – Я хмыкаю в ответ и чувствую себя фурией, сварливой женой, лишающей супруга жареного грусенка с курагой.       - Нам обязательно останавливаться на ночь? – Он не отвечает. Отлично. - В таком случае молись, чтобы нас не узнали.