Со мною вот что происходит...

      Две недели спустя       Наступивший апрель, напоенный легким бризом и морской солью врывается в тягучее повествование жизни жителей Четвертого, что не скажешь о Дистрикте-12: мокрый снег, барабанящий по стеклам вагона, усыпляет лучше любого снотворного. Сырость и слякоть отдают ареной 74-х: прохладные капли дождя вновь не пускают нас из промозглой пещеры, где Пит Мелларк медленно угасает от заражения крови.       Я вижу себя на экране в монтажной у Крессиды и понимаю, что что-то пробудилось во мне тогда, раскололось на две половины и намертво залегло до поры до времени. Я не хочу умереть, «не испытав этого чуда – спать с тем, кого любишь 38». Неужели я дождался благосклонности? На это не стоило и рассчитывать после грандиозного скандала, учиненного Хеймитчем, из-за наших безобидных отлучек: Китнисс все время должна находиться при своем ненаглядном менторе и выполнять указания сопроводителей. Если бы я только знал, чем мне грозит ее похищение. Что это было? Я не помню, как садился в машину, не помню, как проехал несколько десятков километров до Одиннадцатого, не помню чердака, и того, как я обманул охранника, чтобы подняться наверх и устроиться за старым, помутневшим зеркалом. Переродок снова взял надо мной верх.       Теперь, после короткой высадки в Пятом и Шестом, она направляется в Четвертый: раздача автографов, промо-ролики, официальные приемы – новая объективная реальность Китнисс Эвердин, но не Пита Мелларка. Не меня.       Я прижимаю ее одной рукой к своей груди, по которой от сна разметались темно-шоколадные локоны, и вдыхаю сладковатый аромат свободы – она все-таки моя. Резкий писк будильника нарушает утреннее спокойствие: я точно попался в липкую паутину лжи и обманчивых надежд.       - Доброе утро, Пит. – Вижу, как она потягивается, едва разлепляя глаза, удивительно спокойная, будто не ей каждую ночь снятся переродки и дети, а кому-то другому, хотя больше она не кричит, ведь я обнимаю и целую ее губы, руки, шею, спускаясь к груди. Целую до тех пор, пока не начинается запретная территория, которую она отчего-то связывает с голодом. По крайней мере, так написано в ее книге, которой я продолжаю хоть и слепо, но верить.       - Доброе утро. – Сквозь поцелуй шепчу я, настойчиво вторгаясь в частные владения моей Огненной девочки, крутя в руках ее волосы, проводя тыльной стороной руки по бедрам. - Хочешь завтракать? – Она кивает мне в знак согласия, но не спешит выпускать из своих объятий. Я слишком долго не целовал ее: всего каких-то шесть часов, но этого вполне достаточно для того, чтобы провести еще полчаса наедине. - Тебе идет моя рубашка.       - Еще бы. – Слегка покусывая нижнюю губу, Китнисс припадает к моей груди, грубо задевая плечи и касаясь каждой впадинки на молодом теле. - Пит? Ты просил разбудить за полчаса до остановки поезда. Вставай! – Я раскрываю глаза, щурясь от яркого света ночника, и ничего не могу понять: моя любимая трясет надо мной будильником и, склонившись, упрямо сдирает одеяло, оголяя спину, что позволяет холоду пропитать простыни и наволочку, лишая последней возможности вернуться в забытье.       - Как всегда ужасна по утрам и хочешь кого-нибудь убить. Пусть это буду не я, ладно? – Переваливаясь на другой бок и пытаясь спихнуть ее ногами, бормочу себе под нос. Минуту спустя я слышу громкий хлопок закрывающейся двери купе и понимаю, что скоро мы окажемся на месте.       Сегодня       - На часах Сойки.FM почти полночь, а мы продолжаем слушать любимую музыку и радовать всех полуночников. Доброй ночи! – Раздается приятный женский голос из приемника в зале придорожного круглосуточного кафетерия, находящегося на границе Одиннадцатого и Двенадцатого, в котором мы сидим уже минут пятнадцать, ожидая свой двойной заказ: морковный пирог и сырный суп. Кто бы мог подумать, что моим прозвищем назовут радио? Хотя, чему удивляться.       - Видишь? Нас никто не узнал. Расслабься, Китнисс. О, а вот и наш заказ. – На двух подносах нам приносят по куску пирога, по две пиалы с супом, две креманки с мятным мороженым и два лимона.       - Откуда?       - Откуда я узнал, что ты жить не можешь без лимонов и мятного мороженого? – Пит подмигивает мне, но тайну не раскрывает. - Сообразил. Ты мне не рассказывала?       - Насколько помню, нет. – Не мысли же ты мои читаешь, в самом деле?       - Я не помню, откуда, просто знаю и всё. На интуитивном уровне. – Пит зачерпывает ложку супа, просит меня закрыть глаза и открыть рот.       - Будешь кормить меня с ложечки? – Я послушно закрываю глаза и жду протянутой ложки.       - Всегда хотел это попробовать. Вкусно? – Божественно. Никогда не пробовала ничего вкуснее и сытнее, кроме разве что баранины с черносливом.       - Очень. Можно я тоже тебе помогу? – Он кивает, а я вспоминаю, как кормила его куриным бульоном. Мы были так счастливы, что, кажется, это было с кем-то другим. Никогда бы не подумала, что буду так отчаянно тосковать по тем временам.       - Расскажешь, как ты полюбила лимоны? – Пит зачерпывает следующую аппетитную ложку и отправляет ее прямо в рот.       - Я не любитель рассказывать истории. – Но твой просяще-умоляющий вид меня добивает. Ладно, побуду сегодня в роли оратора. - Что ж, на самом деле история начинается весьма грустно. Ну, слушай. Однажды, когда мне было лет пять или шесть, точно не помню, я упала, играя во дворе нашего старого дома, и сломала ногу. Это было, кажется, за несколько месяцев до того, как мне пойти в школу. Я сутками лежала на диване с загипсованной левой ногой и переломанными четырьмя косточками. Да-да, не удивляйся, я была подвижным ребенком! – Мелларк выпучивает глаза, он-то знает, насколько я бываю подвижной, особенно, когда дело касается лазания по деревьям. - Так вот, именно тогда папа случайно, или чтобы порадовать меня, не знаю, принес как-то кислый желто-зеленый лимон, вырученный от продажи в Котле диких куриц и зайцев. Это была настоящая находка. Мы разделили ее по-братски на три части, потому что у Прим тогда еще не прорезались зубки. Так что для меня лимон – символ новой надежды, я тогда верила, что если у меня каждый день будут лежать лимонные корки, мир в конечном итоге изменится к лучшему. Глупо?       - Нет, вовсе нет. Теперь я понимаю, почему ты ешь их без сахара. – У меня душа кислая, как компот из сухофруктов, и я не люблю сахар, также как и ты.       - А я всегда удивляюсь тому, как ты можешь спать с открытыми окнами. Я жутко мерзну, а тебе хоть бы хны. – Что я скажу, когда мы вернемся? Что мне на самом деле давным-давно хочется сбежать ото всех, что мне уютно здесь, под его теплым взглядом, что я нуждаюсь в укрытии, где-нибудь подальше от Дистрикта-12? Что моя мечта – уйти с работы, бросить Хеймитча, Эффи и Джоанну и немного подумать? Отдохнуть от суеты, книг, кино, танцев, от красного вина по пятницам и от вишневой сигаретки в обед раз в неделю? Моя жизнь похожа на бесконечный многоуровневый лабиринт: в ней нет места Питу, как бы он не старался его занять. Каждый день мы теряем время, но никто не хочет сделать шаг навстречу другому. Сейчас его ход и он мастерски отбивает фулл хаус 39, но что будет, если я вытяну каре 40?       - Может, следует надевать носки? – Никто не готов менять свои привычки, но разве это важно? Я готова смириться с окнами, несладким чаем, тем более, я никогда не добавляю сахар в чай – экономия, его редкой привычкой вставать в пять утра, чтобы увидеть рассвет, а потом работать до потери пульса, чтобы написать очередной шедевр о рождении зари.       - Может быть. «Вместе и навсегда»? – Киваю на обручальное кольцо с гравировкой внутри, вскидывая левую руку вверх. Кажется, я догадалась, что там начерчено. - Я ожидала от тебя нечто подобное.       - Рад, что мы понимаем друг друга. – Его озабоченная напряженность застает меня врасплох, будто всё идет не так, как он задумал изначально и, когда я поворачиваю голову в сторону барной стойки, я догадываюсь о причине беспокойства: молодая девушка с рыжеватыми волосами приближается к нашему столику.       - Питти, малыш, не ожидала тебя здесь повстречать. Я, кстати, проездом в Тринадцатый, а ты, смотрю, весь цветешь. Видела тебя по ящику. – Девушка огибает стол, за которым мы сидим, кладет руки на плечи Пита и устраивается на соседнем стуле, отпуская два небрежных поцелуя в его губы. Как это мерзко. - Первоклассно смотришься на экране, такой жгучий. – Судя по всему, жгучими бывают не только брюнеты.       - Шарлотта – Китнисс. Китнисс – Шарлотта. Шарли помогала мне в оформлении выставки. – Шарли?       - Китнисс Эвердин, так-так, все-таки захомутала этого жеребца? – Слухи разносятся быстро. - Распишешься на груди? – Девушка расстегивает верхние пуговицы на своей кофточке, обнажая упругую грудь, приправленную кружевным бюстгальтером, и ища в сумочке фломастер. А я-то искренне полагала, что сегодня мне не помешают доесть всё без остатка. Как я была наивна.       - Думаю, мистер Мелларк справится с этим намного лучше меня, Вы не находите, милочка? Прошу меня извинить. – Я подхватываю салфетку, стирая остатки помады, скопившейся между складками губ, и покидаю зал, направляясь к стойке регистрации тамошнего хостела. Я слишком устала, чтобы выяснять отношения с многочисленными поклонницами неудержимого таланта господина Мелларка.       - Добрый вечер. От Вас можно позвонить? – Невозмутимый мужчина в летах оглядывает меня с ног до головы и выдает первую попавшуюся фразу из списка нежелательных:       - Мисс Эвердин, я Вас узнал, распишитесь? – Черт побери. Да что же такое?       - Да, конечно. Здесь? – Мужчина по имени Роджер – это я узнаю по ярлычку от именной карточки – сует мне какое-то меню и я оставляю свой нервный, размашистый росчерк. Никто не поймет, что это моя подпись. - И все-таки, я могу воспользоваться телефоном? – Выдавливаю из себя самое непринужденное и обворожительное обличье, на которое только могу быть способна далеко за полночь.       - Пожалуйста, пожалуйста. – И продолжая закусывать щеку, набираю номер Джоанны. Мейсон, не спи! Слышу длинные гудки, и через пару секунд в трубке раздается оглушительное меццо-сопрано:       - Джо, это я. Не спишь?       - Ну, ты даешь, подруга, Хеймитч рвет и мечет. Он мне звонил недавно, прежде чем сесть на поезд. Где тебя носит?       - Я в Одиннадцатом. С Питом.       - Так и думала, Хеймитч нашел его записку на каком-то чердаке. Твой мальчик с хлебом меня подставил, ты в курсе? Он обещал мне никуда не высовываться. Вот ведь с… - Связь прерывается, и я не слышу окончания предложения. Может, оно и к лучшему? Вдруг, оно было нецензурным? - Ты же знала, что он за тобой помчится на крыльях…       - Тебя плохо слышно. В общем, так: завтра мы приедем домой, но я боюсь опоздать на работу. Мне неудобно просить, но ты не могла бы меня подменить? – Слышу в трубке хриплые вздохи, но вида не подаю.       - О чем разговор? Конан Дойл 41 или По 42?       - Эдгар Аллан По, но про Артура ты тоже можешь упомянуть вскользь, если захочешь.       - Детка, а между вами уже что-то было?       - Джо, тебя плохо слышно, я завтра приеду и всё расскажу, идет? Спокойной ночи!       - Выпей там за меня, а то лет семь хорошего секса не будет. – У тебя или у меня? Ну что за бредятина, Джоанна Мейсон? Я с шумом ставлю трубку на рычаг, так что звоночки, встроенные в допотопный телефон, начинают дрожать, как натянутая мембрана.       - С кем разговариваешь? - Чувствую, как сзади кто-то вплотную подходит, обнимая меня за талию и тихо шепча на ухо. Ври, ври убедительнее, Эвердин. Еще разок? Для публики?       - Ни с кем.       - С каких это пор ты научилась так бесподобно лгать? – Пит Мелларк, отвали, иначе я за себя не отвечаю.       - Всегда это умела. Ты не знал? Какая неприятность. – Нарочно наступаю ему на ногу, пока он подхватывает ключ от комнаты, вручая ресепшионисту чаевые. Как галантно. В Капитолии и не такому научат, верно? Мы поднимаемся на второй этаж, поворачиваем налево и понимаем, что идем неправильно. Нужно было свернуть направо, ведь сходить направо – это, как утверждает мисс Мейсон, налево, только без ужина, а ужин с горем пополам у нас уже состоялся. Немного помешкав с замком – взломщиком тебе не быть, Пит Мелларк, при всем желании – мы вваливаемся внутрь. Так хочется вытянуть ножки и забыться летаргическим сном на веки вечные, а не слушать ворчливые причитания мистера Популярность:       - Ты отдавила мне ногу.       - Надеюсь, она была металлической, иначе ты рискуешь остаться инвалидом. – Бросаю взгляд на не разложенную постель и без тени сомнения срываю безвкусно-цветастое покрывало.       - Ревнуешь? – Снимаю с головы повязку и сажусь на кровать. Боже, почему я так себя веду? Неужели я действительно его ревную? Любовь и прочая чепуха, которой я стараюсь объяснить все неурядицы, произошедшие за последние несколько лет. Когда мы были детьми, всё было намного проще: ни слез, ни обещаний, ни Игр и моя маленькая Прим была жива. Игры всему виной. Меня разбирает смех, а может истерика? Только не сейчас, не перед Питом, он не должен видеть меня субтильной и жалкой, лучше уж скрываться за маской равнодушия и безразличия, чем выказывать собственную слабость. - Почему ты улыбаешься?       - Ты украл меня. – Поговорим о серьезных вещах. - Украл из Дома Правосудия. Хеймитч меня убьет.       - Ты всегда была у него в любимчиках, так что тебе это не грозит, не беспокойся. – Замечаю, как он стягивает с себя рубашку, оставаясь по пояс голым.       - Черта с два. – Он устроит мне головомойку со всеми вытекающими.       - Почему не начала скандалить в машине? – Настал черед брюк? Снова мечтаешь при мне оголиться? Ремень плавно скользит на пол, вырываясь из петель. Он следит за моим взглядом, манерно щурясь. - Прости, забыл, что ты щепетильная особа. – Ни капельки тебе не стыдно, напыщенный индюк.       - Ты бы высадил меня на дороге, а идти пешком всего каких-то три километра!       - А сейчас что изменилось? Теперь думаешь, повезу? – Ха! Куда ты денешься?       - Здесь есть люди, как видишь. И отсюда можно позвонить. – Не раздеваясь и не смывая косметики, я ложусь в постель, не собираясь ни с кем ее делить, даже с Мелларком, копошащимся в темноте.       - Ты хитрая, маленькая… - Слышу я из угла поверхностные инсинуации. Меня этим не проймешь, милый. Как же я хочу заснуть до утра и не видеть его: ни одетого, ни раздетого.       - Да-да, скажи это вслух, жду с нетерпением. – Я отворачиваюсь на бок, пока Мелларк устраивается на другой стороне кровати.       - Ты специально это делаешь. – Я делаю? Не я полчаса назад целовалась с сомнительной девицей. - Подначиваешь меня. – Мне трудно дышать или его близость так действует? Мое сердце выпрыгивает из груди, и я не желаю ему потворствовать.       - Зачем мне это?       - Чтобы я сделал вот так. – Пит притягивает мою руку к себе, заставляя повернуться к нему лицом, и целует жадно и желанно одновременно, спускаясь к шее и заставляя меня выгибаться навстречу. Вряд ли мое сердце успокоится. - Наконец-то мы одни.       - Сказал он фразу из бульварного романа. От тебя пахнет женскими духами. Это отвратительно.       - Я не виноват, Китнисс. Ты же видела. – Видела? Конечно, я всё успела рассмотреть.       - Прекрасно.       - Прекрасно. Почему у тебя так быстро бьется сердце?       - Давно не ложилась с тобой в постель. Отвыкла. – Эй, без всяких грязных намеков, Пит. - Всё это так похоже…       - На дешевый роман, который ты пишешь? – Спешу снова отвернуться от него, но только прикрываю усталые глаза, привыкшие к темноте, и вдыхаю немного свежего воздуха из отворенного окна. Пит всегда спит с открытыми окнами в отличие от меня. Я так утомилась играть с ним, лукавить и быть нарушительницей спокойствия, что меня тошнит от самой себя. Перед тем, как устроиться у него на плече и заснуть, я даю себе зарок на будущее: положить конец нашим индивидуальным Голодным играм. Вдруг, получится?