Со мною вот что происходит...

      - О, моя дорогая мисс Эвердин. Я думал, мы договорились не лгать друг другу. – Президент Сноу смотрит на меня исподлобья, приглашая на прогулку и ведя по мрачным и холодным коридорам дома Джоанны. Он открывает дверь за дверью, чем вызывает путаницу и невозможность найти выход из западни. За поворотом нам встречается ярко-накрашенная женщина в бирюзовом халате с куском жирной полукопченой колбасы – все олицетворение мерзости Капитолия и его пороков. Моя стрела вновь пронзает ее сердце, а дикая боль, скопившаяся в голове, вырывается наружу. Я просыпаюсь, но картинка не меняется. После поездки в Седьмой я всюду слышу голос Койн, говорящий из репродуктора и поздравляющий всех с окончанием войны, как если бы она желала гражданам счастья в новом году, и ядовитый смех Сноу, который благодарит меня за великодушие и одаривает белой розой.       Наверное, я схожу с ума, но чем ближе Сойка-Пересмешница к Капитолию, тем звучнее доносятся голоса, будто сам путь – наказание за неповиновение и отказ от приказа оставаться в Двенадцатом, чтобы не случилось.       Пару недель назад Пит спросил у меня, зачем я еду в столицу. Я ему не ответила, а теперь нет смысла скрывать – хочу попрощаться. Попрощаться с прошлой жизнью и с людьми, которых я любила и которые остались там – погребенные под обломками тирании и моих ошибок. Я ничего не смогу изменить, а извинениями никого не растрогаешь. Лучше не говорить, лучше молчать и молча скорбеть о тех, кого уже не вернуть, чем словами пытаться оправдать поступки. Политикам нравится оправдываться, потому что обман люди терпят, но не любят, когда им открывают глаза, а я не умею так виртуозно лицемерить.       Недавно я поняла, что глава может стать целой книгой, претенциозной и необычной или, наоборот, простой и незамысловатой, но со старыми героями. Они бы научились жить заново или ждать конца, который никогда не наступит. Они бы попытались приспособиться к существующей жизни или смирились бы с той, которая у них есть или была прежде. Не все бы спаслись, но появилась бы новая жизнь, а с ней и надежда. Мы живы. Пожалуйста, не отчаивайтесь. Так сказала бы я им и ни о чем бы ни пожалела.       Чем дольше я смотрю в окно поезда, несущего нас в Четвертый, тем быстрее меня относит в сторону, как непривязанное суденышко в море. Поезда… Каким бы нерадушным и негостеприимным ни был пункт назначения я люблю поезда. Помню свое первое впечатление: восторг и удивление, попытка дотронуться до каждого предмета, каждой мелочи, чтобы напоследок ощутить жизнь, для которой я не была создана и которой не принадлежала. Люблю мерный стук колес, огни, пробивающиеся через марлевого вида занавески с цветочками или матросским узором, небо цвета лазурита, перышки-облака, деревья и кирпичные полустанки, пролетающие за окном, одинокие перроны – пространственные проводники, где заканчивается дистрикт и начинается длинная дорога из рельс и шпал. В пути я не могу заснуть. Кажется, я вообще редко сплю, проверяя по ночам тетради или выдумывая загадки на злобу дня, чтобы мои «гусята» не заскучали.       - Давайте закончим сегодняшний урок тремя вопросами так или иначе связанными темой убийства. Шутка. Конечно, они будут касаться литературы. – Перебирая листочки на своем столе и находя нужный, я замечаю, как парты слабо кивают в унисон. Отчего-то меня это не пугает, достаточно вспомнить, как я работала в начале своего трудового пути, и любые, даже самые сильные страхи испаряются, едва показавшись на горизонте. Начинать было боязно, болезненно-горько, но когда-нибудь все проходит, прошла и эта слабость. Дети – лучший катализатор избавления от плохого настроения и лучшее лекарство от временного помешательства.       - Мисс Эвердин, а Вы правда уезжаете в Четвертый? – Фред, нелюдимый мальчик-сирота, оставшийся после войны без родителей и воспитывающийся строгой бабушкой, часто молчит и редко подает голос. Наверное, всему виной воспитание и отсутствие должной ласки и любви. И я ничего не могу изменить. Не могу вернуть ребенку его близких или уютный дом, где всегда будет пахнуть зеленью, потому что мать Фреда была зеленщицей и часто ее можно было встретить на Луговине, собирающей дикий укроп и выкапывающей корни сельдерея или клубеньки фенхеля.       - Да, на эти выходные, Фред. Но я обязательно вернусь; когда я обещаю, всегда возвращаюсь. Ну что, начнем? – Оглядываю аудиторию: оживление в глазах на последнем уроке – уже прогресс. Обычно к концу дня, тем более в пятницу, дети изрядно устают, да и я тоже. - Итак, первый вопрос, который остался с прошлого урока: кто изобрел книги в мягкой обложке? Те, которые стоят дешевле? Кто знает? – Я иду по классу, медленно обходя каждого ученика по очереди, и мельком бросаю взгляд на Хеймитча, изредка поглядывающего то на доску, то на настенные часы над ней. - Это англичанин, умерший 9 июня 1870 года и оставивший недописанной одну очень любопытную книгу – настоящий детектив, сюжет которого так и остался незаконченным. Ну же, есть идеи? Уверена, они есть, потому что об этом вчера говорилось в фильме 43, который вы смотрели. Отметаем Шекспира – он не писал романов. Итак?       - Чарльз Диккинс. «Тайна Эдвина Друда». – Именно, но, как по мне, если бы Диккинс успел написать концовку, тайны бы никакой уже и не было, а так перед исследователями встают, по меньшей мере, три проблемы: был ли убит Эдвин Друд? И если был, то кем? И кто же, в самом деле, Дик Дэчери?       - Браво, Нейтен. Как всегда, в яблочко. – Хлопая в ладоши, я искренне радуюсь успехам парня. Полагаю, его ожидает блистательное будущее, если, конечно, он прекратит мелкое хулиганство в виде сломанных вещей и разбитых окон в учительской. - Позвольте еще один? Кому принадлежит фраза: «Нужно убивать своих любимых»? – Вопрос сложный, ведь доподлинно неизвестно, кто это сказал, хотя, как правило, авторство приписывают…       - Можно я, мисс Эвердин? – Киваю головой в знак согласия и спиной чувствую легкое шевеление в проеме двери: кто-то пришел ко мне на урок. Странно, я никого не жду. - Эрнест Хемингуэй.       - То-то, я думаю, почему он застрелился. – Мисс Мейсон собственной персоной.       - И вовсе не поэтому, а потому что у него была мания преследования. Кстати, весьма обоснованно. – Джоанна заходит в кабинет и следует на свободное место рядом с Хеймитчем. Давненько они не проявляли такой неподдельный интерес к моим урокам.       - Как будто у тебя ее нет, Эвердин. – Пропускаю едкое замечание мимо ушей. Обойдемся без взаимных упреков на почве психиатрии.       - Верно, Эзра, молодец. Так, а кто мне скажет, кто такая Элайза Дэй? Вспомним городскую легенду, о которой мы говорили в прошлый раз. – Я ставлю старую затертую пластинку, найденную в подвалах одной из Капитолийских библиотек, и звуки музыки начинают плавно доноситься из проигрывателя – история молоденькой девушки, которая своей красотой была похожа на дикие кроваво-красные розы, растущие у реки. За моей спиной кто-то стоит? Почему никто не сводит с меня глаз и улыбается во все тридцать два зуба? Поворачиваясь, я замечаю голубоглазого, подмигивающего мне и помахивающего бумажными пакетиками с выпечкой.       - Можно угостить твоих учеников?       - Только если пирожки не отравлены. - Ухмылка не сходит с моего лица, а напряжение мигом улетучивается, придавая необычайную невесомость, разлетающуюся по всему телу стаей бабочек-капустниц. - И все-таки вернемся к вопросу: никто не знает?       - Можно я отвечу? – Пит поднимает руку, чем вызывает небольшой переполох среди собравшихся. В самом деле, ты же не промо-ролик, записанный в Капитолии, чтобы на тебя все пялились. - Я помню эту легенду и могу рассказать. – Он сосредоточенно-серьезно глядит на меня, словно никого кроме нас нет, и продолжает: - В средневековой Европе жила девушка по имени Элайза Дэй. Однажды, молодой юноша приехал в город и сразу же влюбился в нее. Они встречались в течение трех дней. В первый день он пришел в ее дом. Во второй – принес красную розу и попросил о встрече с ним у реки. На третий день он отвел девушку туда, где растут дикие розы, и убил ее. Известно, что убийца ждал, пока Элайза придет, зажав в кулаке камень и нашептывая: «Всякая красота должна умереть» и нанес смертельный удар. Он положил розу между зубами девушки и пустил тело по реке. Некоторые утверждали, что видели призрак, блуждающий у прибрежной полосы, кровь, сочащуюся из головы Элайзы и одинокую розу, зажатую в ее руке. – Заслушавшись, я не сразу нахожу, что ответить. Звенит звонок, и я по привычке благодарю всех собравшихся, желаю приятных выходных и напоминаю, что на следующей неделе мы приступаем к изучению творчества Нелл Харпер Ли 44 – пожалуй, одно из самых достойных завершений семестра.       «Тот, кто выигрывает войну, никогда не перестает воевать 45»: мы с Питом – красноречивое тому подтверждение, не перестаем соперничать друг с другом, будучи союзниками, соратниками, друзьями, любимыми и потерявшими всякую надежду на мирное разрешение насущных конфликтов. Он спит в своем купе под тихий стук колес, а я не могу заставить себя подняться с бокового места и пойти к нему. Я смотрю в окно и вижу непроглядную темноту, которая вот-вот поспешит рассеяться. На наручных часах: 4:03. Через два часа рыбный промысловый край – Дистрикт-4 – распахнет свои двери. Поясницу ломит, в ушах стоит звон; мимо меня снуют проводники, обслуживающие весь поезд и редко забредающие в наш фирменный вагон, где шаги отзываются гулким эхом и хандрой, наводняющей воздух.       - Всё не спишь? – Никто не подкрадывается лучше Джоанны Мейсон. Я никогда ее не слышу. - Нервишки у тебя не к черту, Эвердин. Что ты так дергаешься?       - Никак не могу привыкнуть к тому, что ты опять блондинка, как в том промо, помнишь? – Если бы мне показали его сейчас, я бы подумала, что Джоанна – новая невеста господина Мелларка или что они вместе решили устроить диверсию и саботаж, что они предатели, отрекшиеся от заповедей повстанцев и действующие в интересах главного противника мятежников и поборника свободы – Кориолана Сноу.       - «Все, как один»? «Единство»? О, да, я помню эти съемки старого извращенца и твоего женишка и надо же такому случится: меня не оставили без внимания и привлекли к общественным работам на благо Панема. Заехать бы им всем по роже. – Не думаю, что стоит будить Пита для подобной экзекуции, а старого извращенца уж точно пушкой не разбудишь: оттуда еще никто не возвращался.       - Мы покормили Лютика? – Размешиваю ложкой молоко в стакане и залпом выпиваю содержимое.       - Эй, подруга, ты бредишь? Мы оставили его Сэй, помнишь? Ты едешь в Дистрикт-4 раздавать автографы и веселиться. Хватит думать об этом уродливом котяре.       - Нет повести печальнее на свете, чем повесть о коте и о котлете. Хочешь кофе? Я заварю. – На дне моего стакана плавает мутная жижа – кофейная гуща: гадание затянулось.       - Нет, я пойду еще посплю до шести, и ты не сиди: сегодня тяжелый день.       - Не буду. Спокойной ночи, Джо. – Хотя, о какой ночи может идти речь, когда близится рассвет? Удаляющиеся шаги оставляют меня в одиночестве, а приглушенный свет растекается жидким тестом по колыхающимся от движения занавескам. Поднимаясь с места, я не сразу понимаю, куда меня несут ноги: не в тамбур, не в вагон-ресторан, отделяющий нас от панемцев, даже не подозревающих, кто едет с ними в одном поезде, а в просторное купе в двух метрах от моего собственного. Захожу без стука: так надежнее, особенно, если он видит седьмой сон.       - Привет. Думала, ты спишь. – Этот неисправимый человек хоть когда-нибудь отдыхает? Спит, как все нормальные люди, на кровати, а не раскачивается до умопомрачения в кресле-качалке? Впрочем, это не мое дело.       - Нет, это я думал, что ты спишь. Зачем пожаловала? – Дерзкий тон в полпятого, трехдневная небритость и резкий запах виски выдают моего ментора с потрохами.       - Можно я покапризничаю, пока мы не приехали? – Его ноги, мирно лежащие на пуфике, служат отправной точкой для раскачивания кресла, а бутылка, зажатая между пальцами, – трамплином в сказочный мир детства, которого у нас никогда не было, – волшебные дали, ослепительные пиры, где столы ломятся от яств, жемчужные поля, где еще не успевшая остыть роса поднимается в небо.       - Валяй. Можешь даже поплакаться в жилетку, только недолго; мне нужно успеть протрезветь прежде, чем мы выйдем на платформу. – Я медленно прохожу в комнату, зарываюсь в теплое одеяло, – нагнетенный прохладный воздух от двухсот километров в час протрезвляет лучше любого антипохмельного коктейля Хеймитча – проверено предыдущей поездкой – и приглашаю на вторую половину кровати своего друга, раскрывающего мне душные объятия, – разговора не получается. То ли дело во мне, то ли в том, что утро не так искусно прячет секреты, как ночь; молчание повергает нас в получасовую невесомую дрему и этого вполне достаточно. Мы молчим, глядя в незанавешенное окно: я – утыкаясь в плечо наставника, а Хеймитч – в бутылку.       - Мы правильно сделали? – Ментор непонимающе смотрит на меня. - Что взяли всех с собой? – Он не отвечает, лишь подозрительно глядит на дверь, за которой, как кажется, кто-то стоит, но не решается войти и через секунду легонько барабанит ноготками по дубовой поверхности. Эффи.       - А ты ждала чего-то другого?       - Я ничего не жду, и ты это отлично знаешь. – Поднимаясь с постели, бросаю я вдогонку уходящему в душ Хеймитчу.       - Лукавство – не лучшая твоя черта, солнышко. – И покидаю его скромное купе, чтобы разбудить Пита, по возможности не попадаясь на глаза мисс Тринкет.       Что бы не снилось Мелларку – он счастлив, улыбается и ему совершенно не нужна Китнисс Эвердин для избавления от кошмаров. Мне хочется дотронуться до его макушки, чтобы взлохматить непослушные волосы, коснуться еле заметной щетины или просто оставить поцелуй на губах. В последнее время меня одолевают противоестественные желания: я хочу, чтобы и он захотел коснуться меня, хочу закрыть глаза и ни о чем не думать, не хочу играть, не хочу умереть на экспериментальной сцене из грез Хэвенсби. Никогда не видела в себе актерского потенциала, который почему-то находят мои телемедийные импресарио.       - Пит? Ты просил разбудить за полчаса до остановки поезда. Вставай! – Он открывает глаза и улыбка пропадает: я трясу будильником перед его носом и пытаюсь содрать одеяло, чтобы пострадавший не посмел снова заснуть.       - Как всегда ужасна по утрам и хочешь кого-нибудь убить. Пусть это буду не я, ладно? – Тянусь к двери и даже успеваю хлопнуть ею, прежде чем слышу его все еще сонный голос:       - Китнисс, останься. Пожалуйста. – Я оборачиваюсь на звук и остаюсь стоять перед дверью, видя, как он поправляет покрывало и застилает постель. – Расскажешь, зачем взяла меня и Джоанну?       - Это идея Хеймитча, я тут ни при чем. – Пит застегивает пуговицы на своей белой рубашке и подходит ко мне вплотную, прижимая к двери.       - Значит, я должен благодарить нашего великодушного ментора. – В его расширенных зрачках я не вижу ничего: ни проблеска моего талантливого художника, ни переродка, только нечто запредельно близкое, как голод, мурашки по коже или толща воды, обрушивающаяся с небес в виде ливня. Чем сильнее он прижимает меня, тем слабее я кажусь и тем меньше хочу избавиться от настойчивых рук, обхватывающих мои бедра и ползущих вверх. Может, мне действительно нужно сдаться и проиграть эту войну? Отдаться на откуп парламентерам? Наши девять с половиной недель одиночества прошли, да и Тур подходит медленно, но верно к концу. - Китнисс? Ты слышишь, что я тебе говорю? Ты ела что-нибудь?       - Мне нельзя есть сегодня. – Я смотрю в его глаза, но не нахожу понимания.       - Обет воздержания? – Он выталкивает меня из купе и тащит за собой вперед, в нашу общую столовую, где сажает на первый попавшийся стул, наливает чашку чая и намазывает бутерброд маслом. Через пару минут подходят и остальные: посвежевший после душа Хеймитч, уже проснувшаяся Джоанна и невозмутимая Эффи Тринкет, квохчущая на пустом месте и протягивающая мне платок и темные очки:       - Наш вагон откроют первым, поэтому людей на перроне будет меньше, чем предполагалось ранее, но, на всякий случай, надень это.       - Передай варенье, солнышко. Что, даже не попытаешься оттяпать мне палец? – Кажется, что сейчас я не здесь и на всё смотрю, как на слайды из проектора. Понимаю, что каждый старается расшевелить меня по-своему, но никому это не удается, даже Эбернети.       - Я сегодня не в настроении. – Через десять минут подают наш поезд, и мы выстраиваемся перед выходом. Я отдергиваю мешающую занавеску в надежде увидеть маму, но не нахожу ее. Вместо миссис Эвердин мне машут Бити и Энни. - Мы точно в Четвертый приехали, может в Третий? – Никто не реагирует, а я слишком устала, чтобы поддакивать монотонному кудахтанью Эффи, поэтому, когда я схожу с поезда, перепрыгнув широкий промежуток между вагоном и платформой, я оказываюсь заключенной в мощные ручищи Бити, который обещает довезти нас на двух машинах, прося при этом Пита сесть за руль одного из автомобилей. Я открываю дверцу темно-синей колымаги и падаю на заднее сиденье, занимая собой всё пространство, так что Хеймитчу приходится переместиться на «место мертвеца» рядом с господином Литье, вручающим мне какой-то сверток.       - На тот случай, если захочешь потеряться. – Под жесткой бумагой я обнаруживаю портативный телефон со встроенным передатчиком о местонахождении. «Старший брат смотрит на тебя 46», дорогая.       Я иду по улице, какой-то знакомой и неизвестной одновременно. Падает снег, а в небе зажигаются фейерверки. Я ничего не чувствую, но как только обнаруживаю маленькую девочку в желтом пальто, бросаюсь ей на помощь за секунду до того, как ее одежда будет окроплена алой кровью. Я слышу выстрелы и не могу ни говорить, ни двигаться. Замечаю, как мне под левую лопатку больно тычут винтовками, заставляя идти вперед, не оглядываясь и не останавливаясь. В меня стреляют с каждой крыши, но я не падаю, а продолжаю идти дальше прямиком к президентскому дворцу, где меня уже ждет светлая коса и выбивающийся утиный хвостик.       В репортаже с очевидцами «Серебряного дождя», как его окрестили позднее, я слышала интервью матери, у которой погиб ребенок на подступах к дворцу Сноу. Она говорила, что не смогла бы пережить это еще раз: взрыв, кровь, крики, дым и, наконец, тишину, которая осталась после разрывающихся парашютиков. Никакой агитационный ролик, никакая пропаганда власти, любой власти, не вернет матерям их детей, детям – их родителей, возлюбленным – любимых, а друзьям – друзей, даже если я буду каждую ночь видеть Прим и каждую ночь буду умирать вместе с ней. Я должна жить за нас обеих, кто бы ни возражал и ни старался исправить нелепую оплошность трехлетней давности.       Кто-то щупает мою руку, касается лица, треплет по щеке пухлой ладошкой, зажимает нос – я так не играю. Кажется, я задремала. Попеременно раскрываю сначала один глаз, потом – другой, определяю, что все еще нахожусь в машине, только без водителя и переднего пассажира, которые, наверное, заносят багаж в дом, и настигаю безобразника, лопочущего не своим голосом:       - Просыпайся, Спящая красавица!       - Попался, Сахарочек. – Хватаю мальчугана за ногу и начинаю его щекотать-щекотать-щекотать до колик последнего от непрекращающегося, прыскающего, ребяческого смеха.       - Тетя Китнисс, я хотел тебя напугать.       - И у тебя получилось, золотце, в жизни так не боялась. Показывай, где все спрятались? – Подхватываю малыша на ручки, и мы вдвоем покидаем пределы автомобиля, закрывая тяжелую железную дверцу.       - Я принесу оставшиеся вещи. – Вижу знакомую фигуру, выходящую из коттеджа, и иду ей навстречу. - Тебя мама искала, дружок. – Пит гладит Финна по голове и тот тянет к нему руки в победном жесте: «Дай пять, дядя Пит».       - Беги, Сахарочек. – Говорю я малышу, и он убегает с таким же вихрем, с каким и появился передо мной.       - Похож, да?       - Очень похож, но ты ведь не за этим шел, так ведь? – Мелларк проверяет содержимое багажника, но когда не обнаруживает ничего кроме запасной канистры с бензином, не медля, захлопывает крышку.       - Ты меня раскусила. – Одна из дорожек, ведущих к дому, пролегает через громоздкий фонтан. По ней мы и собираемся пойти: я – спереди, а Пит – сзади. - Проходи, Китнисс, не задерживайся.       - Тут очень скользко. Будь осторожен.       - Спасибо за науку, уж как-нибудь. – У тебя плохое настроение, как я погляжу? Не следует делиться им со мной. Я поскальзываюсь и кубарем лечу вниз, на дно фонтана.       - Пит, помоги мне. – Вижу его довольную физиономию и скрещенные на груди руки, которые не то, что помочь, подтолкнуть меня были бы рады, что, собственно, они и делают, неловко толкая в мутную воду. Что за черт? Я стараюсь зацепиться за руку обидчика, но цепляюсь лишь за галстук и невольно влеку напарника за собой.       - Китнисс!       - Я же говорила, что здесь скользко, а ты меня не послушал. – Никогда еще не чувствовала себя настолько жалкой, чем сейчас, но эта ситуация не может не вызвать улыбку. Особенно тина на его голове, которую я лихорадочно стараюсь смахнуть. В коттедж мы идем злые и насупленные, да что там, он практически меня ненавидит, бедняжка. Как бы нога не заржавела.       - На две минуты отвернулся. Картина маслом: мокрая курица и моченые плавки. – Заткнись, Хеймитч. И без тебя тошно. - Мне стоит об этом знать?       - Не думаю. – С крыльца мне машет Финн и бежит навстречу.       - Тетя Китнисс, ой, а почему ты мокрая? – Мальчуган вытирает ладошкой остатки влаги с моего лба и снова хватает меня за нос.       - Решила искупаться.       - Как дядя Пит? – Гляжу вслед Мелларку, пропадающему в закоулках огромного дома и недовольно отвечаю:       - Он меня в это и втянул. – Интриган.       - Китнисс? – Энни зовет меня, отсылая Сахарочка на кухню, и ведет по просторной веранде, открывая стеклянные двери в пышное убранство.       - У тебя очень красивый дом, Энни, боюсь, я не смогу дать тебе такой же в Двенадцатом. – Одэйр улыбается мне патентованной рассеянной улыбкой, расфокусированной куда-то в сторону и берет за руку. Кажется, она ничего не замечает вокруг, даже моего неказистого, сырого вида.       - Дом-то что, вот люди. – Каждое ее предложение – отдельная вселенная, каждое слово – золото или драгоценный камень. Наверное, поэтому все ее движения замедлены, а дыхание глубокое. - Финник бы этого хотел. Да-да, он бы хотел. – Морская красавица не перестает смотреть на меня, а мне сложно взглянуть ей в глаза. Никогда не привыкну к зеленым изумрудам, видящим насквозь. - Китнисс, я приготовила вам с Питом эту пристройку, чтобы вы были подальше от суеты. Разные комнаты, на всякий случай.       - Ты же знаешь…       - Да-да, я знаю… - Девушка с минуту молчит, а затем продолжает, все также глядя в одну точку, будто находится далеко-далеко, куда не попасть простому смертному: - Может, вы погостите у нас? – Это не просто просьба: мольба. О помощи? О сострадании? О милосердии?       - Я бы с удовольствием, но работа… – Энни сжимает мою руку сильнее, чем прежде, и поднимается с кровати, на которую усадила и меня. - Я заберу вас, обещаю. – Одэйр снова улыбается какой-то привычной, расплывчатой улыбкой и оставляет меня наедине с дорожной сумкой, водруженной на клетчатое покрывало.       Что Джо собрала мне в дорогу? Нижнее белье, несколько юбок и блузок, сарафан, два платья и, конечно же, ни одной пары брюк или шорт. Никакой практичности и здравого смысла. Для раздачи автографов я выбираю незатейливый костюм: серую юбку и белую блузку без рукавов, все-таки в зале будет душно, а выйти на свежий воздух мне не позволят.       - Китнисс, можно войти? Мне нужно переодеться.       - Да, Пит, входи. Я уже готова. – Мелларк заходит наперевес с миниатюрным красным чемоданом и проходит в комнатку, смежную с той, которую выделили мне.       - Видел твоего Гейла. – Говорит он не спеша, растягивая слова.       - Он не мой.       - Видел Гейла, не твоего. – Уже лучше, но все равно я слышу какой-то неприятный подтекст, будто я пожизненная изменница благопристойному супругу. - Он будет приглядывать за порядком со своими ребятами.       - Хорошо. Пэйлор обещала кого-нибудь прислать для охраны. – Выдыхаю равнодушно, чуть не забыв пристегнуть брошь. Да где же она?       - Не это ищешь? Ты обронила в фонтане. – Пит демонстративно становится передо мной и прикалывает золотое украшение. Кажется, это становится традицией. – Красивая блузка. – Его руки мягко скользят по ткани, будто проверяя на ощупь гладкость шелка в сочетании со льном.       - Девочка моя, нам пора выходить. – Слышу я навязчивый голос Эффи, но не могу освободиться от теплых рук. Отчего-то мне страшно идти туда, где меня все ждут, потому что я знаю, что как только очередь за автографами начнет иссекать, я увижу человека, которого боюсь увидеть. Светлые волосы, голубые глаза. Мою мать. Она бесшумно подойдет к моему столику, пока я, не разгибаясь, не поднимая головы и не снимая очков уже три или четыре часа, буду подписывать свеженапечатанные экземпляры книги, сунет мне талмуд и, не говоря ни слова, будет стоять, задерживая очередного добросовестного почитателя.       - Как Вам подписать? – Спрошу я у нее все так же, не поднимая головы и устав от долгого сиденья в прокуренном зеленом амфитеатре с парадными, барочными колоннами и блестящим паркетным полом, в котором через полчаса начнется танцевальная программа. Она мне не ответит, и тогда я приму инициативу на себя: - Я напишу Вам: «От Китнисс Эвердин с пожеланиями удачи и доброго здоровья». Подойдет? – Распишусь размашисто от боли в кисти, закрою форзац, подниму глаза и завершу пресс-конференцию на три минуты раньше, чем планировалось.        - Мне пора. Встретимся вечером? – Я легко касаюсь его губ совсем как на арене 75-х, прежде чем расстаться на несколько месяцев, и тихо выхожу из комнаты, затворяя дверь и оставляя его наедине с самим собой.