Со мною вот что происходит...

      Откуда-то с берега доносится музыка, заводная, быстрая, мелодичная, а я растворяюсь как сахар на дне стакана в пучине морских волн, держа руки под головой. Я щурюсь от закатного желто-розового солнца и узнаю глубокие голубые глаза, словно бездонное озеро, словно бурлящий океан, словно чистое небо – я вижу Прим. Мне кажется, что сейчас я закричу от боли, страха или негодования. Мой маленький утенок жив? Нет, этого не может быть. Моей матери каким-то неведомым образом удается пробуждать воспоминания и выставлять их напоказ. Я знаю, почему она никогда не вернется в Двенадцатый: причина во мне. Она боится, боится бередить старые раны, боится теней, комнаты Прим, куда путь мне закрыт уже давно, «Виселицы» и дремучего леса, хранящего тайны между ветвями деревьев. Она боится меня и того зла, что я, шутя, породила. Я не виню ее, отныне Китнисс Эвердин никого не судит, она выжидает. Сойка-Пересмешница устарела как символ и теперь любой может занять ее место. Наверное, Аттикус Финч 47 был прав, говоря о том, что убивать пересмешников – большой грех, ведь это «самая безобидная птица, она не вредит людям, а только поет для них». Я больше не пою. Все мои песни остались в Капитолии, в одной из комнат двенадцатого этажа Тренировочного центра, где я отбывала срок до окончания решения суда. Трудно забыть место, из которого уходишь на верную смерть и в которое возвращаешься потом как ни в чем не бывало. Сколько дней я прожила в той комнате? Двадцать, тридцать, пятьдесят? Сегодня после раздачи автографов я снова заглянула туда. Моя память меня не подводит: я помню всё до мельчайших деталей, и от этого становится страшно: я помню всё, даже то, что стараюсь забыть.       Танцевальная программа мисс Мейсон уже давно началась. Пора возвращаться, но чем ближе я подплываю, тем явственнее различаю два мужских силуэта, устроившихся у костра на берегу. Блондин и брюнет о чем-то негромко спорят. Голубоглазый и сероглазый пожимают друг другу руки. Первый уходит в сторону домиков, а второй остается перед жаром пламени.       - Давно тут сидишь? – Гейл качает головой и оглядывает меня, пока я выхожу из воды, оборачиваясь в махровое полотенце.       - Что думаешь? – Спрашивает он, кивая на поджаренные сосиски и смотря, как я устраиваюсь перед костром. Я беру длинную палку, чтобы немного разворошить пепел – так огонь будет гореть ярче.       - Что-то очень эгоистичное. – Вспоминаю, как когда-то он сказал тоже самое. Хоторн снимает с вертела горячую сосиску и протягивает мне на пластмассовом блюде. Вкусно. - Помнишь, во Втором ты говорил, что не сможешь соревноваться, как бы тебе не было больно?       - Полагаю, мне больше не нужно искать себе соперников. В любом случае, этот кон проигран. Тебя можно поздравить? – Сплетни дошли и до тебя, мой друг. На что я надеялась?       - Это еще не решено.       - Ты не хочешь быть его женой? – Гейл искренне хлопает глазами, не понимая очевидного: свадьба – не для Китнисс Эвердин. Не в двадцать лет. Не тогда, когда мир настолько хрупок, что может лопнуть как пузырь от жвачки со вкусом паленого мяса.       - Хочу, но совсем не этого. Хочу, чтобы нас не трогали хоть какое-то время. Хочу, чтобы ты остался моим другом, если ты не против, конечно. – Хоторн смотрит мне в глаза и усмехается, будто не веря.       - Боюсь, твой псевдожених этого не одобрит.       - Это не ему решать. – Вторая сосиска, облитая кетчупом, спешит в рот, а я начинаю замерзать, хоть и сижу совсем близко к костру. Думаю, нужно снять мокрую одежду.       - Ну, по крайней мере, теперь я могу встречаться с девушками. – Неужели? Меня так и подмывает спросить:       - А раньше не мог? – Он не спешит с ответом, скорее хочет отмолчаться. - О чем вы говорили? С Питом?       - Так, ни о чем. Мужские разговоры. – Понятно, девочки налево, мальчики направо и разбежались. Разговор не для ушей Пересмешницы.       - Я видела Прим сегодня. – Его лицо заметно сереет на фоне заходящего солнца и омрачается без видимой причины. Он всегда будет помнить о серебряных парашютиках, также как и я. Этого у нас не отнять.       - Я причастен к ее гибели.       - Да. Но ты все равно остаешься моим другом. У меня нет к тебе ни обиды, ни ненависти. – Наверное, я должна испытывать что-то подобное, но ничего нет. Я просто хочу вернуть своего друга, знать, что Хейзел ни в чем не нуждается, а дети – Рори, Вик и Пози – растут, учатся, влюбляются. У меня не так много родных, чтобы я могла ими разбрасываться.       - Ты счастлива, Кискисс? – Он спрашивает, совсем как раньше, когда мы сидели на скале или, зарывшись в кусты, давя языком ягоды ежевики или малины, мечтали о новом Панеме, о новой жизни для себя и своих близких. Мы не были беззаботными детьми, мы отвечали за свои семьи, за свои дела и поступки. Иногда они приобретают слишком трагичный оборот. Такова жизнь – скажут многие, такова человеческая история – скажу я. Нужно быть очень глупым, чтобы ее отрицать.       - Пару раз была. – Я задумываюсь и начинаю перечислять всё, что приходит на ум: - Помнишь, когда мы притащили Прим козу? Леди, помнишь? – Мои уста озаряет блаженная улыбка: в каждый день рождения сестры я была счастлива, потому что моя девочка была со мной. Мой ребенок, которого я растила как своего собственного. Моя Прим. - Когда она заставляла меня петь ей колыбельные и еще в один день… не знаю, почему я всегда вспоминаю его… это было до Квартальной бойни, мы с Питом сидели на крыше Тренировочного центра, у нас был пикник, и вечером, таким же, как сейчас, мы провожали закат. Вместе.       - Почему ты не с ним сейчас? – Мне кажется, что его голос вот-вот сорвется, но нет, он тверд, как Орешек. - Он очень любит тебя, Кискисс.       - Знаю. – Мне хочется обнять Гейла за все его теплые слова, но будет ли это правильно? Вдруг я вновь дам ему ложную надежду, которой так недостает мне самой?       У меня никогда не было друга равного Гейлу Хоторну. Никто его не заменит, да я и не хочу: с напарником мне повезло. Прощаясь, я бросаю короткий взгляд на пляж и машу ему рукой. Мы еще встретимся с ним во Втором в рамках моего Тура, а там – как карта ляжет. Лучше не загадывать.       Я возвращаюсь в коттедж и, переодевшись во все сухое – шелковое серое платье, отливающее перламутром, отправляюсь в зеленый зал амфитеатра, который напоминает мне величественный мрамор Дома Правосудия из Дистрикта-2.       - И где тебя только черти носят? – Неужели Эбернети не с кем танцевать? - Пошли. – Он, под руку заводит меня в зал, подавая стопку с напитком, больше похожим на кровь, и тут же отводит в сторону от всеобщего веселья. - Ну, выкладывай, солнышко. Что нас ждет дальше? Плутарх уже здесь. – Хеймитч рассматривает мое лицо, пока я спокойно выпиваю содержимое поданной рюмки.       - А ты не догадался? Озвучишь сам? – Хеймитч знает не хуже меня, к чему всё катится. Всё движется по написанному сценарию, а мы играем в ремейке ленты, которую лет сто назад уже видели на экране.       - Нет, я хочу, чтобы это произнесла ты. – Я не отвечаю, смотря ему прямо в глаза. Мол, догадайся сам.       - Вероятность: восемьдесят процентов. Пока всё. – Краем глаза замечаю, что где-то на танцполе в ритме твиста мелькает синий пиджак Пита и платиновый блонд Джоанны. Хоть кто-то развлекается на этом празднике жизни. Жаль, что мне не находится места среди ярких огней и абсурдной публики, съехавшейся, кажется, из всех отдаленных уголков величественного Панема.       - Китнисс, Хеймитч, рад вас видеть. – Хэвенсби подходит к нам со спины. Чтобы нож всадить? Не уверена. - Позволите? – Спрашивает он разрешения на один танец. Отчего же? Гонец, который приносит дурные вести, должен быть наказан, надеюсь, он не из их числа.       - Капитолий чудесен весной, не правда ли? – Плутарх кладет свою руку на мою талию, и мы начинаем двигаться. Я еще не добралась до столицы, а навязчивые намеки уже преследуют меня на каждом шагу.       - Мне он понравился зимой. – Искренне выдыхаю я, покоряя бывшего Распорядителя игр едкой дерзостью, знакомой со времен индивидуальных показов.       - Вы не так безобидны, как кажетесь, мисс Эвердин. – Насчет моей безобидности молва сильно преувеличена. - Никого не боитесь, презираете всех и вся. Похвально. – Рада услужить.       - «Народ не должен бояться власти, власть должна бояться народа» 48. – Я – народ, Вы – власти предержащие – всё просто. Однако Плутарх пропускает мои слова мимо ушей и, между тем, продолжает:       - Берегите себя, Китнисс. – Песня заканчивается, а вместе с ней и мой запал. Я знаю, что случится во Втором. Знаю уже давно, с тех самых пор, как начался этот Тур. Это проверка, трюк, обыкновенный фокус, чтобы я своими же руками подвела себя под черту. Я – марионетка, кукла, которой все кому не лень, пытаются манипулировать, но я не стану исполнять джигу 49 по чьей-либо указке.       - Потанцуем. – Мои губы кривятся в усмешке, и по ним Хеймитч понимает, что даже сто процентов - не предел.       - Нет. – Я нехотя принимаю объятия Эбернети, как свои собственные, желая поскорее убраться отсюда, зарыться в теплое одеяло и не показывать носа вплоть до осени. Второй дистрикт ждет меня. Вопрос в том: смогу ли я сыграть по чужим правилам? И уже знаю ответ: нет.       - Я разве спрашиваю? Как еще тебя успокоить?       - Дать мне оплеуху? – Ментор закатывает глаза, прижимая мое тело крепче.       - Ты прорвешься, Китнисс.– Он невозмутим и не напуган, у него всегда всё под контролем. Может, мне действительно не нужно волноваться? - Снова проблемы с мальчиками? – Хеймитч смеряет меня взглядом, кивая на вошедшего только что Хоторна и на Пита, расположившегося у барной стойки вместе с Эффи, Джоанной и Энни.       - У них со мной, Хеймитч. Никто не знает, что со мной делать, поэтому шоу всё еще продолжается.       - Не надейся, что оно когда-нибудь закончится, максимум – тебе дадут отсрочку. – Хеймитч останавливается и шепчет мне на ухо: - Что они сделают, солнышко? – И я также шепотом ему отвечаю, покидая этот шумный зал, в который больше никогда не вернусь. Я блуждаю по пляжу, встречая старых знакомых, Финника и Мэгз, и удивляюсь тому, как скоротечно время, как мало его осталось. Все, что я могу, – терпеть поражения, но человек не создан для этого, «его можно уничтожить, но нельзя победить 50».       Я лежу на мокром песке, волны бьются о мои пятки, и я тону. Мне снится удивительный сон, будто все они живы, и Финник, и Мэгз, и Боггс, и моя маленькая Прим, а Пит счастливо улыбается, глядя на меня поверх солнечных очков. Иногда мне кажется, что я влюбилась в него, как Хейзел Грейс в Огастуса: «медленно и вдруг сразу 51». Приступы снова возвращаются, и теперь его терапия – держаться за спинку стула. Неужели он никогда не победит эту страшную болезнь? Ужас и боль приходят на смену одержимости, и тогда кажется, что все то, что я люблю и чем дорожу, будет отнято какими-то неведомыми силами, людьми, которые желают моей смерти настолько, что невежливо им возражать, но я все-таки должна попытаться. Это как игра: список добрых дел, которые я стараюсь творить собственными руками, поэтому, когда его вновь и вновь одолевает приступ, я подхожу сзади, кладя руки ему на бедра и обхватывая до тех пор, пока страх не уйдет. Пита колотит, а мне остается только, изменив положение, прижимать его голову к груди, слегка проводя ладошкой по белокурым локонам. В тот миг нет человека счастливее, ведь он со мной, он говорит, что все будет хорошо, и я соглашаюсь. Мы есть друг у друга, а значит, ночью плен из кошмаров нас не достанет.       Я мечтаю об этом, как о спасении, но оно не приходит. Просыпаясь, я не сразу понимаю, где я и почему здесь оказалась – в маленькой комнатушке, пристройке, которую выделила нам Энни, тянусь ко второй половине кровати, на которой лежу, и нахожу его. Целую спящего в губы и улыбаюсь, проводя дорожки поцелуев от подбородка до шеи. Он просыпается так же быстро, как и я, хватая меня за руки и заставляя сесть ближе.       - Китнисс? – Мелларк вскидывает пододеяльник вверх, подивившись моей расплывшейся туши и тусклым теням, слегка посверкивающим от лунного света, пробивающегося в комнату. - Что ты делаешь? Что случилось? – Я ему не отвечаю, лишь беззвучно смотрю в глаза, продолжая целовать податливые губы и расстегивая белую, как снег, рубашку, пахнущую красками и хлебом. - На самом деле, железо только внизу, до колена.       - Что?       - Я про ногу.       - Я люблю тебя с ногой или без. – Распахнув его рубашку, я провожу ладонью по груди и касаюсь каждой складочки своими губами. Отчего-то мне всегда хотелось это сделать: почувствовать его кожу, дотронуться и обжечься. Он помогает мне снять рубашку и притягивает еще ближе, освобождая от платья.       - Ты такая красивая. – Мне кажется, что сейчас я сгорю от стыда. Я чувствую, как мои щеки вспыхивают, окрашиваясь в цвет молодой свеклы, но и не думаю останавливаться. – Я люблю тебя, Китнисс Эвердин. – Он давно не говорил этого вслух, и я почти забыла, как звучат эти слова, слетая с его языка. - Мне так повезло.       - Это мне повезло, дурачок. – Я разжимаю застежку лифа и оказываюсь почти обнаженной перед ним. Перед моим мальчиком с хлебом, моим талантливым художником, моим одуванчиком. Моим любимым.       Я думала – мне рассказывали – что боль будет такой силы, будто в меня вонзают тесак, но это вранье, больше похожее на укол шприцем. Точечный, меткий, болезненный удар, но в его объятиях я забываю почти обо всем. Сильные мужские руки бегают по моей спине, поглаживая и щекоча. Может, это чувство согреет меня, когда шесть дней спустя я взойду на площадь Дистрикта-2 и, кивком здороваясь с Лайм – новым мэром Второго и Энобарией, увижу отстроенную гору – Орех, снова функционирующую, как и прежде. Толпы людей соберутся на площади – идеальная возможность довести до конца то, что не было доведено три года назад. Я посмотрю на Хеймитча и ожидаемо услышу первый выстрел, сбивающий меня с ног и сопровождающийся взрывом в горных шахтах:       - Что они сделают, солнышко?       - Убьют свою Сойку-Пересмешницу.

***

      Плавные музыкальные переливы, соленый воздух Дистрикта-4 и ночная темнота не мешают предаваться воспоминаниям, наоборот, способствуют им. Кажется, что вокруг все умерло, застыло как на стоп-кадре, а камера наплывает на второстепенного героя, коим он всегда являлся. Он никогда не играл главную роль в ее жизни. Сначала эту функцию выполнял ее отец, затем сестра, потом мальчик с хлебом и алкоголик с двадцатипятилетним стажем. Но никогда он. Тот, кого в шутку или в отместку за проведенные в лесу годы, именовали скромно – охотником, забыв обо всех его прочих качествах и умениях.       Теперь этот охотник совсем не выходит в лес: без нее он стал слишком тесным и пустым. Впрочем, ему некогда переживать об убитых животных или рваных шкурах, его занимают куда более «приятные» загадки: как наладить быт во Втором? Как восстановить былую мощь дистрикта и поднять Орех из руин? Как написать еще один никому не нужный отчет для Пэйлор и улыбнуться камере, рассказывая о проведенных мерах в поддержку реконструкции и восстановления гидроэлектростанции в Пятом?       Гейл Хоторн, недавно заслуживший чин капитана, не смеет останавливаться и не имеет права на ошибку, потому что и так совершил их слишком много за двадцать три года своего существования. Он сидит в баре, смотрит на танцующие пары, крутит между пальцев бокал виски, согревая в ладонях жгучий янтарный напиток, и пытается не раскисать. Он только что говорил с ней, читал в ее глазах сомнение, пожирал каждый миллиметр ее кожи, хоть она и не заметила. Ведь она никогда его не замечает. Только когда ему больно.       Жалость – предательница, она толкает ее на действия, дает ему надежду, но каждую ночь забирает. Он во Втором, она в Двенадцатом и снова собирается замуж. Или уже вышла? Не все ли равно? Впрочем, когда она говорила правду? Он никогда не сможет ее понять. Может, ей на роду написано разбивать мужские сердца? Быть желанной недотрогой? Хотя в последнем он не уверен, как и не уверен в том, что сможет вытерпеть еще одну ночь, находясь так близко и так неприступно.       Он обещал самому себе никогда не приближаться к ней, забыть ее голос и мятную сладость губ, жить дальше, снова влюбиться, жениться, оставить в покое наконец, а не выслушивать собственнические нападки Мелларка, вставляя едкие ремарки в его благопристойные речи о том, что она якобы его женщина, а ему – Гейлу Хоторну – пора убраться восвояси, будто он мелкий воришка, пробравшийся в их дом и решивший умыкнуть что-то настолько ценное, без чего и вовек не прожить. Вот только помнится, что он ничего не крал и интервью на 74-х не давал.       Он крутит тумблер 52 между пальцев, делая короткий глоток, наполняет легкие теплым воздухом, но не спешит возвращаться к себе в комнату, где его ждет холодная постель, каким бы пошлым штампом ему это не казалось. Он тихо напивается в одиночестве, видя ее бредущей с пляжа, туда, где предположительно должен находиться Мелларк. Он не знает, что за отношения их связывают и сколько раз они спали вместе. Эта мысль заставляет его отшатнуться от стойки, выругаться про себя и уже мутным взглядом найти, как ему кажется, очередную жертву на одну ночь – колючую, резкую, не боящуюся крепких выражений Джоанну Мейсон – прямую противоположность девушки его мечты. Впрочем, он снова себя обманывает: кто знает Китнисс Эвердин лучше самой Китнисс Эвердин? И какая буря томится в ее душе?       Джоанна движется к нему, пересекая бездонный зал, наполненный людьми, который еще несколько часов назад был пустынен и глух. Она не спрашивает, почему Хоторн пьет в одиночку, лишь глядя на него, обреченно просит бармена:       - Сто пятьдесят, будьте любезны, - ободрительно хлопает ему по плечу и готовится слушать. Слушать, страдать, повторять за ним его последние слова, помогая не сбиться с мысли, и закатывать глаза всякий раз, когда он упоминает имя Китнисс Эвердин.       - Вот ты скажи мне, ты вроде ее подруга, - когда он упоминает о том, что Мейсон может быть кому-то подругой, победительница хмыкает и опрокидывает полную рюмку, морщась от горькой, не закусывая, - почему она выбрала не меня? Такого сильного, умного, который очень хочет семью и детей… А этого пекаря вшивого? – Он думает, что она знает ответ, но Джоанна не знает. Девушка лишь надеется, что когда-нибудь Эвердин станет понятной и объяснит все сама. Только любовь не поддается объяснению. Джоанна знает. Знает, что мы не можем выбирать, кого любить, а кого ненавидеть, просто так случается. Однажды мы открываем глаза и понимаем, что любим не нарочно, никого не спрося: правильно ли это или нет? Так было и у нее, пока ее любовь не отняли: хрупкую и непостоянную, кажущуюся скорее наказанием, чем божьей благодатью.       - Наверное, все дело в том, что в ее вкусе блондины и победители, или те и другие одновременно, - дурная шутка, придуманная самой Эвердин, видится Гейлу горькой насмешкой над ним самим. Неужели важно, какой у человека цвет волос? Да будь он хоть рыжим и кареглазым, как Дариус, она бы все равно не обратила на него внимания. - А может это был холодный расчет? – Мейсон меняется в лице, пытаясь подбодрить неудачного собутыльника. - Сам посуди: хлеб всегда в доме, покупать не надо, а ведь она так любит булочки, – на пару секунд Джоанне удается своей шуткой отвлечь Хоторна от второй бутылки, которую он наполовину приговорил и, как следствие, почти прикончил. Она не спрашивает, хочет ли он вернуться в комнату, знает, что ответ будет отрицательным, поэтому не спрашивает. Джоанна решает отвести его к себе, но пользоваться положением вовсе не в ее правилах. Когда весь мир помешан на Китнисс Эвердин, Мейсон не хочет довольствоваться объедками, ведь лучше быть другом ее безнадежным мужчинам, укладывая их на диване в гостиной, чем давать почву для сплетен. Тем более что Джоанна Мейсон действительно вроде как подруга Китнисс Эвердин.