Со мною вот что происходит...

Умный тот, кто нарушает правила и все-таки остается жив. Джордж Оруэлл. 1984

      Вечер. Темный, промозглый, мокрый от дождя, но мне некогда смотреть в окно, я проверяю тетради в своем кабинете на четвертом этаже. Сочинения, наивные и живые, детские, конечно. Я слышу звуки из-за двери, где-то в пустых школьных коридорах, которые еще несколько часов назад были наполнены знакомыми голосами. Сейчас голос один и он зовет меня. Свет гаснет, и в кромешной тьме я не вижу ни тетрадей, ни букв, слышу только голос, безжизненный и холодный, чужой. Осторожно выглянув за дверь, я замечаю мужской силуэт. Пит. Он здесь. Он пришел за мной. Глядя в щелку, понимаю, что в его руках нож. Длинный, кухонный, такими обычно режут мясо или рыбу. Лезвие сверкает при свете фонарей из окна, так что мне недостает труда рассмотреть его полностью.       — Китнисс, пора домой, — слышу я и закрываю дверь на ключ, на всякий случай, баррикадируя ее партами. Куда бежать? Мне кажется, что этот кошмар никогда меня не отпустит. Он уже делал это раньше: приходил за мной с ножом, зажатым в руке. Не знаю, что вынуждает его браться за холодное оружие снова и снова. Неужели терапия настолько недолговечна, что меньше четырех месяцев в моем присутствии для него оскорбительны и невыносимы? Он хочет убить меня. И сейчас как никогда его желания совпадают с возможностями. В этот раз дольше, чем в предыдущий не начинались явные приступы, что можно считать прогрессом, но язык не поворачивается. Я открываю окно и спускаюсь по скользкой от влаги пожарной лестнице, укрепленной на стене, до крыши противоположного корпуса, и надеюсь убежать. У меня получается, хоть мое дыхание сбито, и я не знаю, куда пойти. Может, в лес? Не предупредив остальных? Исключено. Бегу по дороге, долго, спешно, на пути мне встречается Кити — шустрая девочка из пятого класса и я настоятельно прошу ее вернуться домой и крепко-накрепко закрыть дверь.       Спешу к дому Джоанны, но вдруг вспоминаю, что даже если я и зайду в чужой дом, это не спасет: любую дверь в Деревне Победителей можно открыть одним ключом. Да и зачем открывать, если в руках оружие, а сила десятикратна? Можно ее выломать и подвергнуть опасности не только меня, но и окружающих. Я не могу этого допустить, пусть он делает со мной всё, что ему вздумается, я так устала, что мои силы, как моральные, так и физические, на пределе, поэтому я просто иду домой, оставляя входную дверь открытой настежь. Пусть заходит. Я медленно поднимаюсь наверх, захожу в душ, смываю макияж; остатки пудры и тушь утекают в канализацию. Думаю, Хичкок 53 был бы доволен. Или нет?       — Китнисс… Я знаю, что ты там. Я уже иду, детка, — эти слова, что он произносит, пугают меня до чертиков, но выйдя из ванной, запахнувшись в махровый малиновый халат и спрятавшись под одеялом, я успокаиваюсь. Где-то в мозгу, я чувствую, что все, что со мной происходит, — неправда, игра воображения, побочное действие лекарств и бог знает чего еще, но я не могу проснуться, не хочу просыпаться. Даже когда он находит меня и перерезает горло, даже когда я истекаю кровью, а он целует мои соленые в трещинах губы, даже тогда я не кричу и не просыпаюсь: я жду окончания сеанса, жду финала киноленты, но забываю, что концовка зависит только от меня. Я режиссер, оператор и художник по костюмам, я сценарист и я решаю, кто останется в шоу, а кто его покинет.       Я не сразу понимаю, где я. По правде сказать, теперь любая палата в любой точке страны будет выглядеть одинаково: серые облупленные стены, потрепанные занавески, которые были стираны бессчетное количество раз, призрачный, голубовато-белый свет от энергосберегающих ламп. Я надеялась проснуться утром, в своей постели, увидеть медленно восходящее солнце и начать новый день, отправившись на работу. Все как у всех. Но не у меня. Подумать только: Китнисс Эвердин находит приятным общение с коллегами! Еще неделю назад я хотела сбежать, раствориться, покинуть Дистрикт-12 или вовсе не выходить из дому, а сейчас я всем сердцем желаю оставить эту обитель шатких стен и увидеть Пита. Моего одуванчика, которого я рискую снова потерять. Я не могу его потерять, больше не могу. Моя правая нога меня не слушается, а боль пульсирующим эхом отдает во всем теле.       — Она очнулась, доктор, — слышу я чей-то звонкий, девичий голос. Мелодичный, приятный и как будто знакомый. Прим? Нет, пожалуйста, я знаю, что моей сестры нет в живых. Я видела своими глазами, как она сгорела, и больше не хочу видений, не хочу принимать порошки и прочие таблетки, употребление которых сопровождается в горле позывами к рвоте.       — Продолжайте наблюдение, мисс Рейн, и не забывайте про лекарства для мисс Эвердин. Я рассчитываю на Вас, — еще один известный голос, мужской, умудренный годами работы в больнице и бесконечным опытом на поприще здравоохранения доносится откуда-то слева и растворяется в пустоте. Я открываю глаза и понимаю, что всё, что я видела прежде — тонкая материя, сотканная из запахов, звуков, страхов и желаний. Я в больнице, но отправил меня сюда вовсе не Пит.       — Всегда знал, что ты хочешь меня раздеть, — сказал мне Хеймитч после того, как шальная пуля угодила в его плечо и прошла навылет, а кровь начала хлестать из раны. «Надо сделать жгут», — подумала я, когда снимала с него рубашку, разрывая ее на мелкие лоскутки, а еще мгновенно вспомнила, что под моей блузкой надет бронежилет, как мы и договаривались. Он мне не доверяет, а ведь я его надела. «Откуда мне было знать», — проворчит ментор мне в ответ. Но он должен был знать, должен.       — Если шутишь, значит не все потеряно, — такие уж мы люди: шутим, чтобы не сойти с ума.       — Да уж какие шутки, — Хеймитч пытается улыбнуться, но только кривит рот от боли.       — До свадьбы заживет.       — До твоей или до моей? — из последних сил выхватываю я фразу перед тем, как через минуту отключиться от резкой боли в правой ноге. Наверное, я ее сломала.       — Если я скажу до нашей, это будет выглядеть несколько двусмысленно,— сжимаю его руку, слышу, как кричат люди, как шумовые эффекты, похожие на взрывы в шахтах, заполняют мое сознание, а хриплый голос рядом тихо выдает:       — Остроумно, — и теряю сознание, придя в себя только сегодня. Сколько прошло времени с тех пор, как я очутилась здесь? Где я? Кто эти люди? Этот врач и молодая девушка, расположившаяся около меня? Приоткрываю глаза и вижу белый хлопчатобумажный халат перед собой. Та девушка, она здесь, только врача не видно.       — Как Вы? — спрашивает брюнетка, и я замечаю, что ее глаза такие же серые, как и мои собственные.       — Жить буду, наверное. Я тебя знаю? — ее черты кажутся мне знакомыми. Мы встречались раньше? — Где Хеймитч?       — С ним все в порядке. Он ждет, когда Вы очнетесь, — отвечает мне незнакомка, вставая со стула и проверяя показатели медицинских приборов. Вроде бы, ничего необычного.       — Где я? Кто ты? — задаю вопросы, но сама знаю на них ответы. Я в столице. С мисс Рейн. Так, кажется, ее назвал доктор.       — В Капитолии. Уже почти двое суток.       — Снег растаял, Роуз? — и превратился в дождь 54. Я вспомнила.       — Рози, теперь меня зовут Рози, — неуверенно дважды повторяет девушка, вскидывая свои темные кудри по плечам, будто отмахиваясь от прошлого имени, положения и потерь.       — Очень приятно, Рози. Что ты здесь делаешь?       — Учусь. Всегда хотела быть врачом, но пока я только помогаю: принеси, подай — скучно, — улыбаюсь; моя помощь оказалась действенной: теперь у Роуз есть будущее, на которое, хотелось бы верить, не скажутся ее родственные связи.       — Моя сестра тоже хотела быть врачом, — мне больше не больно, наверное, действие морфлинга еще не прошло и мои чувства открылись не в полной мере, но, кажется, что-то надломилось во мне, что-то осталось позади, и я могу без слез говорить о своей сестре, вспоминая об утенке, но не заходясь в истерике всякий раз, когда я беру ее фотографию или захожу в ее комнату. Я больше не ощущаю ее, как будто она ушла и никогда не вернется, не зайдет ко мне и не расскажет, как у нее дела в школе. Я знаю, что ее больше нет, и могу отпустить. Теперь могу.       — Да, я знаю, — наверное, Роуз слышала о моей семье от своего деда, а может, узнала после войны. — Вы всегда мне нравились, Вы с Питом, ваша пара. Я так мечтаю встретить свою любовь и полюбить так же, как вы. Я читала все твои книги, Ваши, и уверена, что это настоящая любовь, лучше не придумаешь, правда, а еще я носила такую же косу в школе, как у тебя, то есть у Вас. Простите. Я что-то не то говорю, да? Простите, простите, мисс Эвердин, — мне хочется сказать, что все хорошо, что нет причин для беспокойства, но я не могу. Я пытаюсь заставить себя поверить в то, что мне безразлично, что я могу отпустить и не хвататься за минувшее, но думаю, если мне предстоит когда-нибудь еще написать об этом, я буду рыдать, потому что я не могу проститься: ни с Прим, ни с мамой, ни с Финником, ни даже с Боггсом. Они все здесь, рядом со мной, живые и мертвые. И даже два президента: один — в синем камзоле с белой розой на лацкане, другая — в серой милитаристской тунике с распущенными волосами, которые уже давно подернула седина, они тоже со мной, куда бы я ни пошла, где бы ни была, во сне или наяву.       Проходит полчаса или час, а я только секунду назад заметила, что одна в комнате. Девушка исчезла. Я закрываю глаза, пытаясь почувствовать свою ногу или хотя бы пошевелить пальцами, но ничего не выходит. Действие морфлинга закончилось и, не сравнимая с зубной, боль поднимается все выше и выше от ступни к икрам, бедрам, туловищу и попадает точно в висок. Быть может, задеты нервные окончания?       — Здравствуй, Китнисс. Как ты себя чувствуешь? — открыв глаза, я замечаю рядом с собой сухонького старичка в медицинском колпаке, похожего скорее на гнома, чем на доктора Аурелия, но это он, без сомнения.       — Доктор Аурелий… спросите у мисс Рейн, — врач смотрит пристально и мне в какой-то момент даже кажется, что я сморозила жуткую глупость, как провинившаяся школьница, стоящая у доски и не помнящая выученного урока, который еще прошлым вечером не давал ей покоя.       — У какой мисс Рейн? — спрашивает старичок, который, как я помню, никогда не говорит глупостей и любит спать в кресле напротив своих пациентов, не отличающихся разговорчивостью.       — Рози Рейн, то есть Роуз Сноу, девушке, которая только что вышла из моей палаты, — может, не только что, но, во всяком случае, недавно.       — Никто из нее не выходил, Китнисс, — он не говорит, что я в безопасности, и никто не доберется, чтобы разделаться со мной, что после войны уже прошло много лет, и я должна была стать хоть чуточку счастливее, чем была, не говорит, что всё наладится, потому что я знаю: это неправда, не спрашивает о моей затянувшейся депрессии. Он просто хочет поговорить… или испугать меня.       — Вы снова это делаете?       — Делаю что?       — Заставляете меня поверить в то, что я тронулась умом, а это вовсе не так.       — Как Вам могло прийти такое в голову, мисс Эвердин? Я бы никогда, никогда не стал бы так шутить… если бы это не было так смешно, — Аурелий расплывается в улыбке, проверяя фонариком мои зрачки, считает пульс и слушает сердцебиение фонендоскопом.       — Мило, — доктор Аурелий малость ку-ку, впрочем, с кем поведешься, так я думаю.       — Пит всегда попадался, а вот Вас не провести, — то-то он такой дерганный вернулся.       Аурелий спрашивает, хочу ли я поговорить и рассказать, как всё было на самом деле, но я молчу, тогда белый халат снова засыпает в своем кресле, а очнувшись через пару часов, завещает мне набираться сил и не забывать записывать все, что со мной происходит. Когда я напоминаю ему, что у меня нет под рукой ноутбука, мне приносят блокнот и все необходимые письменные принадлежности, так что в данную минуту вся моя работа заключается в том, чтобы перенести события на тонкую бумагу. Считается, что мне это помогает: революционная методика Аурелия, он по ней даже докторскую защитил, только, по-моему, метод не работает, по крайней мере, пока. Пока я лежу на койке и смотрю на четыре стены в своей палате, пока мне не разрешат никуда выходить и вообще ходить или, вернее, когда я смогу ходить и мои растянутые мышцы придут в норму.       — Не помешал? — Хеймитч приходит в мою палату вскоре после ухода доктора и, постучавшись, вплывает в комнату, не заботясь о том, соглашусь я с его вопросом или нет. Он садится рядом со мной на стул и долго не сводит глаз, пока я записываю все, что со мной произошло за прошедшие несколько дней и даже недель: подарок Бити, встреча с мамой и разговор с Гейлом у костра, Пит. Я не хочу, чтобы ментор видел, что именно я описываю, это должно остаться только между мной и Мелларком. Понравилось ли мне? Жду ли я продолжения? Я хочу его увидеть. Немедленно. — Долго будем играть в молчанку, солнышко? — я поднимаю на Хеймитча свои усталые глаза и замечаю, что выглядит он весьма и весьма потрепанно, совсем как тогда, в Дистрикте-13, после долгого воздержания от алкоголя и прочих радостей подземной жизни. Лицо Эбернети с одной стороны поцарапано, будто его, как свою мягкую игрушку, драла кошка или собака.       — Что произошло? — я тяну свою руку к его лицу, но он вовремя ее перехватывает и, чуть обиженно, выпускает на волю.       — Ты издеваешься или действительно ничего не помнишь? — думаю, меня выдает моя нерешительность и ментор спешит закатить глаза, чтобы собраться с духом, напустить на себя невозмутимый вид и отринуть все, даже мою скромную персону. — По-твоему, как мы здесь очутились?       — Нас привез планолет? — не вижу ровным счетом ничего смешного и даже забавного, но еще чуть-чуть и, кажется, он будет залихватски гоготать на всю палату.       — Ты сама гениальность, детка, — помедлив с минуту, он продолжает: — Вспоминай, почему мы в Капитолии? — я должна попрощаться.       — Но я же слышала взрывы и крики…       — Постановка, тонкая и продуманная. Плутарх нам помог. Скажи ему «спасибо», — тогда почему я в больнице? И почему Хеймитч выглядит так, будто сам подвергся атаке? — Это уже другой разговор, солнышко.       — Я ничего не говорила, — я произнесла это вслух?       — У тебя на лице всё написано. Когда началась реконструкция…       — Я упала в обморок и подвернула ногу, — он кивает головой. Значит, всё, что я видела, — плод моего воображения? Но как же Хеймитч?       — Ты бываешь очень буйной, когда тебе снятся кошмары. Нет, Пит, не надо, пожалуйста. Я сделаю всё, о чем ты попросишь, — копировать мой голос у него никогда не получалось. — А как эротично ты стонешь… — мое лицо кривится, и весь колоритный спектр инвективной лексики Дистрикта-7 просится наружу, как учила мисс Мейсон. Я запускаю подушку, набитую гусиным пухом, в сторону Эбернети, и когда она достигает цели, думаю, поделом, может и за дело ему досталось.       Через несколько дней, когда я уже могу вставать без помощи санитаров, приходит Плутарх. Его маленькие глазки и пухлое лицо при нужном освещении делают свое дело: теперь он похож на вылитую свинью, которую не так давно решила завести Сальная Сэй. Хэвенсби распоряжается насчет телевизора и старого-престарого видеомагнитофона, в который только и можно, что вставить пленочную кассету. Фильм кажется мне странным: сначала показывают Цезаря и погибшего смертью храбрых Сенеку Крейна, которого мне отчего-то становится жалко, потом крики и Дистрикт-12, меня, Прим и маму. Я прошу выключить, но Плутарх меня не слушает, говоря о том, что следующий эпизод будет интереснее: передают Жатву, меня и Пита, Эффи Тринкет в ее ужасном фиолетовом платье с нарисованным фарфоровым лицом и париком. Я замечаю что-то, чего не видела раньше: когда нас сажают в черную машину, я смотрю на лицо Мелларка и понимаю, что он вот-вот расплачется. Любопытно, он плакал, потому что его имя вытащили из сотен других или потому что рядом с ним я? Парад трибутов, подготовка, показательные выступления — ловлю себя на мысли, что хотела бы еще разок взглянуть на Хэвенсби, садящегося в пунш, но почему-то его не показывают, показывают меня. Главная героиня — Китнисс Эвердин. Игры глазами Китнисс Эвердин и я так никогда и не узнаю, убил ли Пит девочку или нет? Снова ягоды, лукавые взгляды и наше возвращение.       — Понравилось? — спрашивает меня Плутарх. Даже и не знаю, что ответить. Он просит расписаться на трех документах, которые якобы дадут старт еще трем фильмам обо мне, Пите, Играх и войне. Не понимаю, зачем всё это нужно, а затем вспоминаю, что еще несколько месяцев назад я была не против.       — Можно вопрос: почему при любой власти Вы занимаете ведущие позиции в правительстве? — Хэвенсби медлит. Кто же будет обсуждать с Китнисс Эвердин свои секреты, только безумец, такой же безумец, как и она, если согласилась на все это.       — А почему Вы при любой власти всегда оказываетесь в опале, мисс Эвердин? — у меня нет ответа, равно как и у Плутарха.       — Ты обещал, что патроны будут холостыми, — стараюсь не сорваться на крик, но мой повышенный голос, резонирующий от стен без моей воли или прихоти, звучит надрывно-громко.       — Прости, не удержался, — с извиняющейся гримасой произносит бывший Распорядитель игр, и я припоминаю, что Игры еще не окончены. — Твой гонорар, — он кладет на мое одеяло тугой сверток и, останавливаясь в дверях, не забывает произнести дежурную фразу:       — Добро пожаловать в Капитолий! — и тут же добавляет, выходя за дверь. — С днем рождения, Китнисс!       Я открываю конверт, рассматриваю новенькие купюры и жалею о том, что у меня нет зажигалки. Банкноты рассыпаются, когда я подкидываю их у себя над головой, и шелест денег заглушает крики, доносящиеся из моей палаты с видом на президентский сад, где только-только начинают распускаться белые розы.