Со мною вот что происходит...

      Холод отступает, когда сквозь жемчужно-серые тучи проявляется пригревающее майское солнце, когда теплую куртку заменяет легкое пальто, а почки на деревьях и цветы в клумбах загораются оранжевыми, алыми, желтыми и розовыми искорками. Такая погода благоволит к тому, чтобы творить, а не хмуриться, однако я до сих пор не могу привыкнуть к мрачной красоте гор и монументальным постройкам в футуристическом стиле, не имеющим ничего общего с тенистыми лесами, лиственными дубравами и душистыми полями, усеянными сорняками, которые можно употреблять в пищу. Главное, научиться их готовить или сдабривать горчичным соусом, но не переборщить, добавив ягоды кислой земляники, терпкой и ароматной.       Президентский сад открыт для всех, но для меня – это лишь место, позволяющее срезать угол и попасть прямиком в маленькую однокомнатную квартирку на девятом этаже, из окна которой вид открывается не самый благовидный: фундаментальный мост с грязной речкой внизу, от праздной жизни загаженной самими же капитолийцами, и бесконечная вереница машин, снующих туда-сюда по проспекту, пролетающих на высоких скоростях и наводняющих воздух углекислым газом, вызывающим удивительные погодные аномалии, жару или долгое отсутствие дождей, как говорят ученые. Их словам я не верю, но люблю наблюдать за сменяющейся картинкой в телевизоре, который работает практически постоянно, когда я возвращаюсь откуда-нибудь: так мне кажется, что кругом люди, а мои близкие рядом.       Придя домой, я неизменно натыкаюсь на моего бодрящего друга, который тарахтит, как заведенный, передавая какой-то специальный репортаж из Дистрикта-2 – дистрикта, где предположительно должен служить Гейл Хоторн; дистрикта, где трудятся шахтеры, добывая уголь на каменоломнях, а также проходят практику военные и нынешние миротворцы, мало похожие на прежних собратьев по оружию и нехватке мозгов. Почему-то любой сюжет с места событий вызывает неподдельный инстинктивный страх и, как правило, мои предположения срабатывают: что должно случиться, неминуемо случается. Как и сегодня: Китнисс Эвердин смотрит в объектив, пытаясь сосредоточиться, настроиться, предугадать, как себя повести, как улыбнуться и как не умереть от разрыва сердца, в сотый раз оказываясь безоружной перед камерой и толпой. За столько лет она так этому и не научилась – ставлю я невидимую галочку у себя маркером и понимаю, что выстрелы, пули и взрывы – спецэффекты безумного чудачества, не имеющие ничего общего с реальной битвой. Через пару часов выйдет опровержение, а Плутарх Хэвенсби назовет эту пальбу изящной реконструкцией событий, приуроченной к третьей годовщине окончания войны: виртуозный пиар-ход для неугасающей продажи книг и видео.       Еще одна пешка, пожелавшая стать королевой, пала от рук опытного ферзя. Я провожу ладонью по лицу, стирая остатки слез. Глаза, красные от усталости и соленые от заскорузлой боли, чешутся так, что мне приходится отлучиться в ванную, чтобы промыть их и привести в порядок осипший от рыданий голос. Я не похожа на себя. Думаю, она бы меня не узнала: светлые волосы, каждое лето выгоравшие на солнце, сменились темно-русыми с вкраплениями рыжего; карие глаза, излучавшие тепло и скромность, потускнели, но жизнь, прежде населявшая их, никуда не ушла, а заснула на время в томительном ожидании, поставленном на паузу.       - Крис, это я, – убрав из голоса расслабленность и настроив его на стаккато 55, я нервно жму кнопки на портативном телефоне. Мой старый друг-информатор повстанцев, снимавший все ролики с участием Пита Мелларка в Капитолии, отвечает запоздало, но встревожено, будто пугаясь моего голоса или того, что недавно промелькнуло на экране. - Ты видел выпуск новостей? Ты сказал ему? – когда Харпер мне отвечает, я не успокаиваюсь, потому что знаю, что Пит не остановится: он будет обращаться во все возможные инстанции только для того, чтобы его выпустили из Двенадцатого и ему, конечно же, через несколько недель, а может и месяцев, все-таки удастся получить разрешение на выезд в столицу, туда, где она скрывается от него, чтобы якобы ему помочь, чтобы избавить его от приступов, туда, где она ищет ответы и боится их не найти, забывая, что они давным-давно погребены под толстым слоем пепла, рассеявшегося, но оставившего свои пыльные побеги. Он – такая же пешка, как и она, познавшая свою судьбу намного раньше, чем кто бы то ни было, раньше, чем все мы.       - Дочка, выйди, пожалуйста, из комнаты. Нам нужно поговорить, – папа, только-только вернувшийся с площади перед дворцом Правосудия, в тот злополучный день выглядел подавленным. Я знала, о чем он скажет: семьдесят пятые подходят к концу, победителя все нет, его и не будет, ведь по плану должны погибнуть все трибуты, этого хочет наш президент. Нам, жителям Двенадцатого, не поздоровится.       - Что случилось? – высунув голову за дверь, я решаю впустить отца в свою комнату, где он бывает редко, почти никогда. Он холоден, тверд и решителен, он точно знает, что делать и меня это пугает: обычно папа так себя не ведет.       - Ты смотрела Игры? Видела, что произошло? – глядя ему в глаза, я будто читаю книгу, но не понимаю слов.       - Все экраны погасли. Кажется, Китнисс взорвала арену. Чем нам это грозит?       - Ничем хорошим. Миротворцы покидают Двенадцатый, – после минутного раздумья отец добавляет: - И ты уезжаешь сегодня, – я стою, как вкопанная, наблюдая за тем, как он кидает мои вещи в громоздкий чемодан, оставшийся от бабушки, старой миссис Доннер. Я думаю остановить его, но не трогаюсь с места.       - Мы бежим, как крысы с тонущего корабля? Папа, пожалуйста, ответь мне, – посмотри на меня. Я хочу заглянуть в твои глаза и понять, что творится у тебя на душе, пока ты сгребаешь остатки, закрывая крышку и защелкивая замочки. Ты хочешь спасти меня, но я, глупая, отказываюсь в это верить. Мой отец оставляет вверенных ему людей и бежит, боясь эшафота?       - Нет, Спичка, я остаюсь, а ты уезжаешь к Харперу.       - К мэру Капитолия, о чем ты говоришь? – тогда я еще не знала лично ни уважаемого чиновника, ни его сына, поэтому и не стремилась покинуть отчий дом со всеми удобствами и променять его на сырой подвал, где меня будут прятать в течение долгих месяцев, пока длится война. - Я никуда не поеду, – отчаянный взгляд отца вперемежку с обрывками моей тирады равен одному неподъемному чемодану, крутой лестнице, двум коротким объятиям без слез и долгих проводов, и длинной дороге, увозящей меня далеко от дома, возможно, навсегда.       - Нет, поедешь. Сейчас безопаснее в столице, чем в дистриктах. Грядет гражданская война. Думаю, они уже послали планолеты, чтобы уничтожить Двенадцатый, – я пытаюсь переварить полученную информацию, но тщетно.       - А как же ты? – он качает головой. - Мама…       - Мы не сможем ей помочь, она слишком больна. Я должен остаться с ней. Я сделал выбор и этот выбор – ты. Ты должна уехать. Обещаю, все будет хорошо. Я вернусь за тобой, Спичка, обещаю, – я знала, что он не вернется, не успеет вывести людей и погибнет под обломками нашего дома, который сотрет с лица земли, пущенная Капитолием бомба. Несмотря на все обещания, мой отец не всесилен и ничто не смогло бы уберечь нас: ни призывы Мелларка к разоружению, ни огненные угрозы Эвердин, ни перемирие, ни 76-е Голодные игры, ни мои письменные просьбы к Хэвенсби, с которым мы подружились после проведенного им музыкального шоу два года назад:       - Мисс Керроу, давайте продолжим с третьей цифры, – прошу я новоявленную певицу взглянуть в партитуру. Девушке дали зеленый свет, хотя ни голоса, ни таланта у нее, по-видимому, не наблюдается.       - Ма, я хочу познакомить тебя со своим другом, Питом Мелларком, – гогочет она мне в наушник. - Ты должна его знать, его все знают, – вот уж не думала, что у тебя такой дурной вкус или блондинки теперь в моде? Впрочем, так было всегда: классический пример смелости и показной глупости, делающей вас этакой кокеткой в глазах мужчин. Китнисс Эвердин смачно плюнула бы и не промахнулась, уж я-то знаю.       - Ма – Пит, Пит – Ма – наш блистательный композитор, – думаю, Мелларк просто не знает, что сказать, поэтому я прошу Кассандру вернуться на ее рабочее место и продолжить с ноты ля.       - Ма? Тебе не идет это прозвище, Спичка, – кажется, он находит в себе силы или желание со мной заговорить, узнать, как я здесь оказалась, как осталась в живых, но спрашивает не об этом: - Делли знает? – я утвердительно киваю головой, и тогда он выдает: - Мы с тобой ужасные друзья, – и я соглашаюсь.       - Хуже нас только Гейл с Китнисс.

***

      Никто не приходит меня успокоить, что кажется ненормальным, чем-то неправильным и лежащим за пределами врачебной этики, поэтому проходит час или два и я перестаю кричать, перестаю говорить что-либо и просто жду, когда все кончится. Но ничего не заканчивается, подходит время ужина, а еду все не приносят. Тогда я вспоминаю, что раз уж мне можно вставать, можно и спускаться вниз: я давно не говорила с тем, кому доверяю, тем, кто знает меня, как свои пять пальцев. С Хеймитчем Эбернети. Я пытаюсь найти его, заглядывая в каждую комнату, но никого не нахожу: ни врачей, ни пациентов, ни самого ментора. Думаю, это очередной кошмар по мою душу, и я сплю то ли от лекарств, то ли от их побочных действий. Я хочу, чтобы ко мне пришел Пит, лег со мной рядом, обнял и заставил поверить в то, что все наладится, но он не приходит. Он не может прийти, потому что не знает, где я и что со мной: еще одна порция взаимной лжи, которой мы окружили друг друга, ведь этот эксперимент дело рук не только Плутарха и Аурелия, но и меня. Мне нужно было сбежать, но не для того, чтобы помочь ему – ему не нужно помогать – помощь нужна мне, я это чувствую. Я чувствую, как что-то легко касается моих губ, но не раскрываю глаз, давая своей фантазии десять очков вперед, а когда мне надоедает томиться в ожидании, я, отшатываясь, нахожу около себя Гейла.       - Прости, – заявляет он мне без вызова, как ни в чем не бывало, как в стародавние времена, когда мы позволяли себе быть ни союзниками, ни друзьями, ни даже кузенами. Его бесконечное «прости» убивало мою веру, лишало почвы, уничтожало мою дружбу и меня саму и в конечном итоге привело туда, где я оказалась теперь – в больничную палату с видом на президентский сад.       - Тоже не удержался? – спрашиваю я, скривившись на своей импровизированной постели от чудовищной боли, бьющей мне в виски. Костяшки моих пальцев белеют, руки напряжены, и полагаю, звонкая пощечина не избавит меня от чувства всепоглощающей ничтожности. Что я здесь делаю? Почему я решила, что настало время посмотреть правде в глаза? Я была в дистриктах, я видела сотни, тысячи людей, у которых появилась надежда. Почему Капитолий не отпускает меня? В столице ничего не изменилось. Не нужно приезжать на высокоскоростном поезде, чтобы понять это.       - Я не могу тебя отпустить. Никак. Что скажешь? – то же, что сказала бы мне Джоанна Мейсон из Дистрикта-7:       - Мы с тобой хреновые друзья, Гейл, ты в курсе? – отворачиваюсь к серой сальной стене и жду, пока он уйдет. Хоторн накрывает мое тело еще одним одеялом и выходит за дверь. Меня окутывает волна сожаления, но не к нему, а к самой себе.       Меня зовут Китнисс Эвердин. Сегодня мне 21. Я живу в Дистрикте-12, но не могу сообщить моим близким, где я, потому что я скована договором о неразглашении. Я не знаю, когда вернусь домой и вернусь ли вообще, поэтому после ужина, который я по неосторожности пропустила, я спускаю ноги с койки, ступаю неслышно так же, как на охоте, когда выслеживаю жертву. Забредаю в соседнюю комнату и сажусь на стул, смотрю, как он спит, но не мешаю, не бужу своего ментора, а наблюдаю и выжидаю. Я сижу на стуле всю ночь, дежуря около него и пытаясь в темноте разглядеть каждую морщинку на его осунувшемся лице. Я знаю, что он будет против того, чтобы остаться здесь, в больнице, поэтому поговорив с Аурелием, нахожу оптимальное решение: пентхаус Тренировочного центра, открытый для экскурсий и всех желающих – место высадки спасательной операции для Пита, Джоанны и Энни. Нечаянно задремав, я не слышу ни посторонних звуков, ничего, что могло бы помешать глубокому сну, а, опомнившись, нахожу серые глаза напротив моих:       - Солнышко, я, конечно, понимаю, что ты не можешь прожить без меня и пары дней, но неглиже с утра как-то не входило в мои планы, – моя прозрачная ночнушка заставляет Хеймитча нарочно отвести взгляд, а меня – сначала поежиться, а затем ретироваться, поэтому в ближайшие недели, пока за мной наблюдают, мы не видимся и встречаемся только тогда, когда нас готовятся выпустить в город в конце июня.       Вечерний Капитолий, из окна казавшийся серым пятном от гранита и мрамора величественных зданий, предстает в ином свете: наполненным огнями и музыкой в центре и абсолютно глухим и безжизненным на окраинах. Прогулка кажется мне полезной, но мы не успеваем дойти ни до Президентского дворца, ни до Тренировочного центра, не запнувшись на месте. Хеймитча тянет выпить, потому что его вынужденная отсрочка подзатянулась, а мне не хочется отпускать ментора от себя: я боюсь потеряться, неважно ориентируясь на каменной местности.       - Клуб-ресторан «Карамельная спичка». Зайдем? – мне эта идея не нравится, да и название оставляет желать лучшего, но, смирившись, я понимаю, что он зайдет туда со мной или без меня. Лучше уж со мной.       - Звучит приторно, – говорю я, но захожу в массивные двери, ловко распахиваемые швейцарами. Мы занимаем столик в середине зала, за колонной, скрывающей нас от посторонних глаз тех, кто мог бы узнать, попросить автограф, сфотографироваться или принести кучу неприятностей, в которые склонны попадать победители. За изучением меню и отверженным эскалопом из Десятого, креветками из Четвертого и зерновой смеси из Девятого, мы останавливаемся на выпечке от какой-то раскрученной сети пекарен, которую нам порекомендовал официант. Впрочем, если хорошо подумать, я даже смогу угадать, кому эта сеть принадлежит.       В ресторане играет музыка, но меня она вовсе не раздражает, а скорее удивляет и кажется не просто знакомой, а родной. Только один человек наигрывал эту мелодию снова и снова, и я полагаю, что сама смогла бы исполнить ее с закрытыми глазами: так часто мы садились за рояль с поднятой крышкой и водили пальчиками по клавишам. Человек, который сейчас мертв. Так я привыкла думать. Я пытаюсь увидеть, кто же сидит за черным инструментом, прошу официанта назвать мне имя, а он лишь отмахивается, говоря, что Спичка не отвечает на вопросы. Вспоминаю, что мою подругу Спичкой прозвал отец: девочка всегда была худенькой, несмотря на то, что питалась намного лучше, чем ее одноклассники. Спичкой ее звал бывший мэр Дистрикта-12.       - Хеймитч, ты видишь то же, что и я? – Эбернети не видит ничего, потому что, уплетая здоровенный кусок куриной ножки, в отличие от меня не смотрит по сторонам, а смакует блюдо так, будто не ел ничего вкуснее и питательнее: в больницах, как известно, кормят отвратительно.       - Все зависит от того, куда ты смотришь, – я хватаю его за воротник и заставляю повернуть голову в сторону рояля. Он меняется в лице, но виду не подает: - Сумасшедшая девчонка? – на меня ошарашено глядит Мадж Андерси.