Со мною вот что происходит...

      Три месяца назад       Небо, кажется, сотканным из тысячи оттенков синего, оранжевого и лилового. Уличные фонари, отливающие желтым светом, еще работают, возвещая о непроходящей ночи, а мне хочется схватить кисть и запечатлеть всю эту красоту и ее, мирно посапывающую на моей груди. Мы заснули всего два часа назад, но я не могу спать рядом с ней: меня переполняют запретные мечты, желания и безумства, на которые обрекает нас эта ночь воздухом, пропахшим солью, в Дистрикте-4.       Я добился того, чего хотел: она моя. Она сама решила за меня головоломку, позволила вывести себя из лабиринта отчаяния и жилистого страха. Полной грудью я вдыхаю запах ее волос, напоенных жасмином и ландышем, и успокаиваюсь до тех самых пор, пока еще через два часа она не будит меня сама поцелуями. Она думает, что я не почувствую, что я сплю так крепко, что меня не разбудишь военным оркестром, но это не так: с недавних пор я ощущаю малейший шорох, краткое прикосновение, будто это пощечина.       - Прости, не хотела тебя разбудить, — смущенно выдает она, пряча лукавую улыбку за копной шоколадных волос.       - Я не сплю. Только подремал чуть-чуть, — отвечаю я ей коротко, но обстоятельно, намереваясь смутить еще больше. — Как ты себя чувствуешь? — она невольно прикрывает глаза и откатывается на свою сторону кровати.       - Пора вставать, Пит.

***

      - Твою мать, Эвердин, такого я от тебя не ожидала, — я подпрыгиваю на месте, но остаюсь стоять неподвижно в маленькой прихожей в одной из пристроек к дому Энни. Я застигнута врасплох? Темнота окутывает меня и скрывает черты моего лица. — Почему ты роешься у меня в сумке, Китнисс? Китнисс? — Джоанна трясет меня за плечо, а я не знаю, что ответить. Я дрожу, и, кажется, пара слезинок остается на моих щеках. — Что случилось? Китнисс, все нормально, ты можешь мне рассказать, как обычно, помнишь? — в том-то и дело, что произошло нечто необычное. Со мной происходит это не каждый день. К счастью? Или к несчастью? Еще не решила.       - Всё случилось, Джоанна, — мой голос тверд и я даже не хныкаю, как маленькая, потерявшаяся девочка, отставшая от матери, во время долгого пути. — Мы были вместе: я и Пит. Сегодня ночью.       - Всё так плохо? — не знаю почему, но этот ее вопрос заставляет меня улыбнуться. Криво улыбнуться. - Так, я знаю, что тебе поможет: пойдем на кухню, — мы проходим через гостиную, где на диване мирно посапывает чья-то странно-знакомая фигура. Черная, как смоль, макушка чуть вылезает из-под одеяла, и я могу заметить, что на канапе басит от храпа не кто иной, как Гейл Хоторн собственной персоной. — Долго объяснять, — шепчет Джоанна и тянет меня за руку.       - Что произошло? — спрашиваю я, глядя, как Мейсон старательно набивает в один чайник заварку, а другой ставит на плиту.       - Это ты мне скажи. Почему наша девочка еще не в кроватке? — я смеряю ее гневным взглядом, но продолжаю:       - Я про Гейла, — Джоанна заметно вздыхает, поигрывая маленькой ложечкой.       - С кем не бывает, — говорит она, начиная издалека, — он напился в баре. Я решила не оставлять его там, а довела до дивана. Проспится, хочешь, сама у него спроси, почему в вашем дистрикте все становятся алкоголиками.       - Он теперь там не живет, — но проблема не исчезла. Проблема – я.       - Ты своенравная, капризная девчонка и все носятся с тобой, как с писаной торбой. И это правда, не смей отрицать, — я знаю, что она права. Но ничего не могу поделать. Может, дело не только во мне, но еще и в них самих? В Пите и Гейле? — А теперь я задам вопрос еще раз: всё было плохо? — Джоанна разливает чай по чашкам и придвигает мне одну.       - Сначала все было очень хорошо, но потом…       - Тебе было больно? — Мейсон невозмутимо дует на чай, помешивая его ложечкой.       - Мне и сейчас больно, но нет, дело не в этом, — Джоанна недоумевает, закатывая глаза. Вряд ли ей доставляет большое удовольствие интервьюировать меня с утра пораньше.       - А в чем?       - Он так смотрел на меня, я испугалась. Мне было хорошо с ним, правда. Я просто не знаю, что теперь делать. Я его люблю… кажется.       - Кажется? То есть ты не уверена?       - Уверена. Мне кажется. Все случилось так быстро, в смысле я сама его спровоцировала, я этого хотела, заставила его… — Мейсон давится чаем, как бы намекая на то, что непредсказуемости мне не занимать.       - Ты заставила его заняться с тобой любовью? Не ожидала, куколка. А рылась ты у меня в сумке, потому что… — она сама все понимает и через пару минут, оставив меня наедине, возвращается с коробочкой, наполненной какими-то таблетками. — Прими сейчас одну, возьми целую. Тебе она больше пригодится, чем мне, — я беру таблетку и жадно заглатываю ее, запивая чаем. Не знаю, можно ли их запивать, но Джоанна, кажется, не имеет ничего против. — Он сейчас спит, да? Как думаешь? — я киваю, надеюсь, что это действительно так. — Тогда возвращайся к нему. Если он тебя не найдет, будет хуже, гарантирую.       Сегодня       - Ты жива! — первое, что мне хочется прокричать, прочувствовать, проверить. Мадж жива. Я не могу в это поверить, отказываюсь, потом снова верю, снова отвергаю все попытки воспринять эту новость адекватно и все же верю, когда она садится за наш столик, так просто, будто мы не виделись всего день или два. Та добрая, милая девушка, моя подруга, которую я оплакивала много лет, жива и здорова. Мне хочется и плакать, и смеяться одновременно. Я прижимаю руку ко рту, чтобы сдержать эмоции, а затем решаю, что это никому не нужно, и заключаю ее в объятия, долго не отпуская. Андерси лучезарно улыбается, окутывая меня спокойным, ровным взглядом, словно говоря: «Ничего особенного не произошло. Я жива, и что с того?».       - Ты ведь знала об этом, не так ли, Китнисс? – нет, откуда? Она видит мое замешательство и напоминает о фотографии, которую Пит прислал из Капитолия полтора или два года назад. Ту, где он сидит в своей машине в обнимку с какой-то девушкой, смутно напоминающей Мадж.       - Я не была уверена. Мне казалось это безумием, наваждением… — впрочем, так и есть. Без преувеличений.       - И вот ты здесь. В «Карамельной спичке», — можно подумать, что она не рада встрече со мной, но это не так, потому что, бросив Хеймитча на растерзание здешнего бара, мы отправляемся в самый центр Капитолия, откуда все началось и где все должно было закончиться. Мы петляем между узких улочек, попадая то в один переулок, то в другой, попутно останавливаясь на каждом перекрестке, который хотя бы отдаленно, но напоминает вылазку в столицу звездного десанта, которому не суждено было вернуться в полном составе. — Ты фаталистка. Вот, что я тебе скажу, Китнисс Эвердин, — и это будет чистой правдой, Мадж Андерси. Замечаю, что на левой руке у нее сверкает золотое обручальное кольцо.       - Ты замужем? — Мадж, смеясь, отмахивается, открывая дверь в свою квартиру на девятом этаже, куда мы добираемся на высокоскоростном лифте. Похожие поднимали меня на арену. Неприятное ощущение.       - Забавно, правда? Фиктивно выйти замуж должна была ты, а вышла я — такой вот парадокс, но я ни на что не жалуюсь, живу в Капитолии, занимаюсь любимым делом… — Андерси сникает, словно наболтала лишнего, но затем вновь оживляется, показывая мне тексты песен и ноты. — Ты меня вдохновила, Китнисс. Сама судьба свела нас снова вместе. Ты хотела бы поработать со мной? — вот так поворот. Определенно, моя поездка в Капитолий не пройдет даром.       - Да тут песен на два альбома, не меньше, — восхищенно гляжу я на работу подруги. — Я не пою для Капитолия, забыла?       - Это не для Капитолия, а для нас. Плутарх тебе ничего не говорил? — Плутарх? О чем мне должен был говорить бывший распорядитель Игр? Я уже не верю в то, что случайно попала в этот клуб. Хеймитч!       - Он знал, да? Куда ведет меня? — Мадж кивает, и я решаю, что моей наивностью и доверием снова пользуются все кому не лень.       - Только не говори ему, ладно? Мы подумали, что тебе будет полезно отвлечься и сделать что-нибудь хорошее, что-то не связанное с Питом и попытками убежать от него, — я вовсе не убегаю, разве что, погодите… — Китнисс, почему вы не вместе? — Андерси смотрит на меня так, будто пытается проткнуть, добраться до сути только ей понятной и такой простой, что у меня опускаются руки. Была — не была.       - Если я сдамся, если он поверит в то, что я доступна, он никогда не вылечится, а я не смогу с этим смириться, зная, что именно я причина его страданий, — «диких зверей любить нельзя: чем больше их любишь, тем они сильней становятся» 56, — не хочу, чтобы он становился зверем из-за меня.       - Ты вовсе не причина, а последствие, и пока ты сидишь здесь, он мучается там, в Двенадцатом. Так, почему вы не вместе? — я выдыхаю и, набравшись мужества и решимости, говорю то, что является самой объективной правдой из всех, которые я когда-либо говорила:       - Я хочу быть свободной. Я ищу покоя.       - Эта свобода — одиночество, Китнисс, а покой — смерть, но ты ведь не хочешь умирать, верно? Больше не хочешь? — на глаза наворачиваются слезы и Мадж, пытаясь меня успокоить, сначала наливает чашку ромашкового чая, а затем гладит по голове, что-то тихо напевая. — Свобода и покой должны быть у тебя внутри, тогда все будет хорошо, — с этими мыслями я засыпаю.       Просыпаюсь утром, отдохнувшая и посвежевшая. Андерси не торопит меня с ответом, я должна подумать, стоит ли мне петь или бросить эту затею, и дает адреса, которые я обязательно должна посетить. Так, по крайней мере, говорит Мадж, а я не хочу ее ослушаться. Свобода и покой должны быть у меня внутри.       Я ступаю по ровному асфальту, сменяющемуся местами то кирпичной кладкой, то каменной и совсем скоро попадаю по нарисованной схеме в маленький магазинчик, где торгуют мехами, шубами и прочей верхней одеждой. Или торговали, — думаю я, завидя табличку «Закрыто», а рядом приписку «Вход со двора».       Магазин Тигрис сегодня является чем-то вроде туристической мекки — объекта паломничества для всех, кто прочитал мою книгу и воочию хочет увидеть, как все было на самом деле. Даже сейчас там толпятся праздношатающиеся с фотоаппаратами высокой четкости, чтобы заснять ту самую железную банку — правда вскрытую — которую мы оставили на прощание продавщице с нарисованными усами, придающими ей теперь, после трех с лишним лет мира, а не развязанной войны какое-то изящество и шарм. Ее меха вышли из моды, зато магазин, кажется, держится на плаву за счет частных пожертвований. Приятно, что память по тебе может сыскать кому-нибудь добрую службу.        Вторым пунктом на повестке дня оказывается галерея имени достопочтенного Пита Мелларка. Почему он не говорил мне, что у него есть собственная галерея? Стеснялся своего таланта? Мало похоже на истину.       Сухонькая женщина встречает меня у входа, предлагая купить билет, что я, несомненно, выполняю как первую просьбу.       - Деньги идут в частный фонд. Для детей, — не знала, что Пит увлекается филантропией. Впрочем, мой собственный фонд помогает больницам и школам, об этом всем известно.       Я прохожу по залу, где выставлены картины его так называемого «капитолийского» периода: портреты незнакомых мне людей, надо полагать, довольно обеспеченных, но пожелавших выставить свой бренный лик на потеху нынешней разношерстной публике, натюрморты, пейзажи столицы и Дистрикта-4, где он, как оказалось, был совсем недавно.       - А где же ранние работы? — спрашиваю я у смотрительницы.       - Они в двух других залах: первом, посвященном Играм, арене и павшим трибутам… — женщина осекается, пытаясь припомнить, где видела меня прежде и, кажется, ей это удается. Что ж удача никогда нам не сопутствует. — Вы же Китнисс Эвердин! — она не спрашивает, утверждает, а потом и вовсе бледнеет, словно увидела привидение Кентервильского замка. Натянув самую невинную улыбку, я, как ни в чем не бывало, уверяю старушку, что та обозналась, но, судя по всему, вера ее попрана.       - А что во втором?       - Во втором?       - Да, во втором зале?       - Все портреты Китнисс Эвердин, – вот, с этого и надо было начинать. — Только он закрыт для посещений, но если Вы хотите, то можете доплатить, — спекулянты, — думаю я, со всего гребут деньги лопатой. Хорошо, что мелочь в моем кошельке еще имеется, и я могу пройти в зал без применения грубой силы — без обнаружения себя и своей личности, предъявив удостоверение, которое дает мне неприкосновенный статус и лишние скидки, а то и льготы.       - Держите, — я вручаю деньги старушонке и прохожу внутрь. Со стен, пола и даже потолка на меня смотрит собственное смазливое личико то с надутыми губами, то с закатанными глазами, то я во весь рост в легком черном пеньюаре, то босоногая, то на берегу моря, то на заснеженных вершинах, то под раскатами грома, то под грибным летним дождиком, о котором я сейчас мечтаю, потому что лето в Капитолии — это адская смесь пыли, плавящегося асфальта и раскаленного бетона массивных зданий.       - Я уж думал, ты не придешь, — от неожиданности подскочив на месте, я встречаю ухмылку на губах Хеймитча, которую мне вмиг хочется стереть резким движением левой руки, но вдруг я вспоминаю, что он еще должен будет жить со мной месяц или полтора, пока длится терапия, и моя бравада испаряется. Кто же отведет меня в Тренировочный центр? — А тебе идет.       - Что идет? — его дурацкая улыбка становится все шире и шире, когда он указывает на картину, где я оказываюсь практически обнаженной, скрытой лишь ширмой и дымом от сигарет. — Я бросила, — откуда он узнал, что я курю? Курила? Покуривала? Подумаешь, раз или два в неделю.       - Хоть одно здравое решение за последнее время, солнышко.       Вечер наступает так быстро, что я не успеваю опомниться, и только тонкий месяц помогает мне ориентироваться в пространстве. Я надеюсь, что тот же самый месяц светит сейчас и в Дистрикте-12, и я впервые за столь короткое время в столице понимаю, как соскучилась по дому. Я хочу домой. Я почти готова, осталось только одно незавершенное дело: попрощаться с Прим, чтобы, наконец, отпустить от себя те зловещие крики, с которыми она просыпалась каждое утро с тех пор, как ей исполнилось двенадцать. Они до сих пор снятся мне по ночам. Не знаю, сколько еще я смогу оттягивать этот гнетущий момент: высадку перед Президентским дворцом. Надеюсь, недолго.       Блуждая по двенадцатому этажу, отведенному нам с Хеймитчем в Тренировочном центре, я решаю остановиться в гостиной, куда недавно был поставлен рояль, по-видимому, на тот случай, если я все-таки соглашусь петь. Я сажусь за инструмент и без разбора нажимаю на клавиши, привыкая к монохромной палитре и готовясь сыграть что-нибудь по памяти. Я не слышу шагов, а если бы и услышала, то ничего бы не предприняла. Слева от меня возникает знакомая фигура, задающая новый ритм нашей музыкальной импровизации. Эбернети одной рукой играет свою партию, а другой давит на мои пальцы, которые едва уловимо касаются клавиш.       - Давно этого не делал, — заявляет ментор, но я ему и верю, и не верю одновременно. Как можно так играть, даже по памяти? Через столько лет? Интересно, кто научил его этому? Зачем?       - Меня учила Мадж, а у тебя какая отговорка? — он не отвечает, лишь сосредоточенно улыбается, кладя обе руки на мои руки, так что мне приходится сесть на краешек скамьи, чтобы он поместился позади меня, словно кукловод, управляющий полой петрушечной куклой. Из-под наших рук — моих пальцев и его движений кистями — выливается чудесной красоты музыка, исцеляющая и успокаивающая. Я бы хотела сидеть так вечно, наигрывая что-нибудь незамысловатое, но яркое, как сама жизнь. Музыка дарует жизнь, а не отнимает. Именно с музыкой люди шли подрывать гидроэлектростанцию в Пятом и к чему это привело? К разрушению? К гибели? В конечном итоге, все что ни делается, ведет к свободе — одной из высших ценностей человеческого существования, наравне с семьей или долгом, может даже важнее всего, что знает и о чем тоскует человек, когда он одинок.       За спиной я чувствую шевеление. Рядом с лифтами кто-то топчется на месте, что меня жутко пугает, но музыка не прерывается. Кажется, что когда она прервется, закончится и наше существование.       - Вот уж не думала, что вернусь в это богом забытое местечко. Да я даже говорю, как Эвердин. Ущипни меня, — до меня доносится резкий голос Джоанны Мейсон.       - О боже, — а через секунду-другую и Эффи.       - Аналогично, — повернув голову в их сторону, выдаю я. Как они здесь очутились?       - Вот так всегда. В самый ответственный момент придут две женщины в вычурных платьях и все испортят… другой женщине, — если есть на этом свете справедливость, то точно не в пентхаусе Тренировочного центра.