Глава двадцать первая. Таблетки
8 июля 2015 г., 23:33
Ее неизменный вопрос — что случилось? — а мой — что происходит? Это говорит о том, что для нее важно уже случившееся событие, тогда как для меня то, что происходит сейчас, в эту самую минуту. Не реализация, а настоящее действие. И противодействие само собой.
У меня болит голова, но, несмотря на боль, я делаю то, что советует мне доктор Аурелий: пытаюсь справиться с воспоминаниями и принимаю таблетку. Одну из многих.
Я устала от собственных опухших глаз и дрожи рук. Ни зажженный камин, ни электрический обогреватель не помогают мне согреться: иметь точку опоры. Отныне я обитаю на втором этаже, в комнате Прим. Не зажигаю свет, сутками пребывая в анабиозе до следующей таблетки.
Они думают, что лекарства мне помогают. Глупцы! Может, она никуда не ушла? Может, мне только показалось, и это страшная ложь, которой меня пичкают изо дня в день?
Что значит плакать каждый день? Что значит наводнять голову голосами? Чужими или своими? Тысячи мыслей как телефонные провода ведут меня от одного приема таблетки до другого. Кажется, я только ими и питаюсь, если не воздухом. Одежда висит на мне мешком, а руки, едва сжимающие молоток, скользят по дверным наличникам в ее комнату. Мне повезло, доставка досок и гвоздей не вызвала ни у кого подозрений.
— Китнисс, ты еще здесь?
— Да, доктор Аурелий, я слушаю, — ненавижу говорить с ним. Мой мозгоправ вовсе не лечит меня, а притворяется, как и все остальные. Как Хеймитч, который по возможности не оставляет меня ни на секунду, ютясь по ночам в кресле рядом с моей постелью; как Джоанна, недавно вернувшаяся из капитолийской больницы, где ее, в отличии от меня, кажется, все-таки подлатали; как Эффи, которая безуспешно пытается обосноваться в Двенадцатом, потому что в столице по-прежнему дорого жить. Я смотрю на всё сквозь пальцы, лишь бы они не надоедали своим присутствием. Они всегда рядом. Я так устала от их назойливого жужжания передо мной, поэтому скрываюсь на втором этаже в комнате Прим.
— Послушай, Китнисс, как бы тебе не было тяжело, ты должна отпустить, понимаешь? — конечно, я понимаю, я должна заколотить эту дверь к чертям собачьим, но только с обратной стороны. Этого они хотят? Чтобы я забыла, что потеряла? Как надолго меня хватит? Как долго я смогу поддерживать это лицемерие и улыбаться на своей первой, этой ужасной, гребаной работе, когда я в упор не могу видеть детей, их серые лица, их тусклые улыбки, их непрекращающийся гомон? Я пыталась уйти много раз, много раз за первый месяц, но Хеймитч не позволял мне. Говорил, еще не время. Я должна показать себя с лучшей стороны, чтобы меня не упекли в психушку, или куда подальше. Но я всё думаю: не всё ли равно, где мне содержаться? Не всё ли равно: жить мне или умереть?
— Что ты делаешь, Эвердин? — Джоанна Мейсон всегда подходит ко мне со спины. Иногда мне кажется, что она всё еще тот враг с арены, который при любом удобном случае ударит меня по голове, чтобы размозжить череп на мелкие кусочки. Я почти вижу ее ухмылку, когда она проделывает эту операцию снова, и снова, и снова. Уверена, Мейсон доставляет удовольствие тот факт, что я всё еще слаба и еле-еле держу рукоятку молотка, а значит, ей не составит труда выбить его из моих рук.
— Забиваю гвозди, разве не видишь? — я верчу в руках холодный металл, обжигающий кожу, стараюсь быть невозмутимой и сделать все быстро. — Что ты вообще здесь делаешь? Домом ошиблась? — она низводит меня до пронзительного, брезгливого взгляда, но продолжает свой допрос.
— У тебя короткие гудки в трубке, я пришла проверить, все ли в порядке. Где ты видишь гвозди, Эвердин? — она хочет заставить меня поверить в то, что я ничего не делаю? Ломает мне психику? Глупо, было полагать, что она не заодно с ними.
— Я не сумасшедшая, Джоанна.
— Я этого не говорила, — она садится рядом со мной и тяжело вздыхает. — Сколько пальцев, Китнисс? — мы опять играем в эту тупую, никчемную игру в угадайку.
— Три.
— Сколько сегодня ты выпила таблеток? — одну? Или может две? Пять? Она намекает на передоз? Мне совершенно не хочется отвечать на ее вопросы, мое сознание где-то далеко и, честно говоря, я этому рада. Никакой боли, никаких страданий, мне все равно, что со мной будет. Я не помню, сколько выпила таблеток, но очень хочу спать. — Китнисс, это простой вопрос: сколько ты выпила? — я не слушаю, мои глаза застит пелена, темнота окутывает меня, а голоса становятся громче, будто я ослепла, а слух как одно из базовых чувств обострилось, чтобы компенсировать потери. — Эвердин? Хеймитч! …
Просыпаюсь я ночью на своем диване в гостиной от глухих перешептываний в коридоре.
— Давайте не будем делать поспешных выводов… — я слышу голос Хеймитча, который пытается кого-то успокоить. Тринкет и Мейсон, больше некого.
— Поспешных? Хеймитч, она больная, а я не хочу жить рядом с шизофреничкой, — возмущенный возглас Джоанны разрушает привычную ауру спокойствия. Так вот, кем они меня считают… Впрочем, она права.
— Тебя никто не держит. Ты можешь хоть сейчас отправляться на вокзал. Поезда ходят по расписанию каждый час. К утру уже будешь в Седьмом, — слышу я Эбернети и радуюсь тому, что он на моей стороне. Всегда был. Всегда будет.
— Нет уж, мне и здесь неплохо живется, но Эвердин… — Мейсон не успевает договорить, ее осаждает Эффи.
— Мы ей поможем. Девочка осталась совсем одна, она старается, как может. Подумаешь, перепутала дозировку, — я переворачиваюсь на другой бок, прячась под одеялом. Не хочу слышать, как меня обсуждают на каждом шагу те, кому я еще доверяю. Я знаю, что подвожу их, но ничего не могу с собой поделать. Как же быть?
Утро встречает меня пасмурной погодой. Серые тучи закрывают небо, и солнце, как бы оно не желало пробиться сквозь облака, остается вне видимости. Рядом с разложенным диваном сидит Джоанна, будто ожидая когда ее величество, то есть я — ведь так она думает? — проснется.
— Я знаю, что ты не спишь, тупица, знаю, что ты слышала наш разговор ночью. Что с тобой делать, а, Эвердин? — я открываю глаза, чтобы разглядеть мою собеседницу, но тут же отшатываюсь от неожиданной пощечины.
— Что за черт, Мейсон? — Джоанна вытаскивает меня из-под одеяла, которым я была любезна укрыта. Она силком тащит меня наверх за руки, оставляя синяки, за кофту, растягивая ее, за волосы, болью ведя меня в реальность. — Отпусти меня, я сказала: отпусти! — мой визгливый крик не прерывает нашего пути; ни мое падение на ступеньках лестницы, ни одеревеневшие, ни сгибающиеся колени не останавливают моего проводника в лице Джоанны Мейсон. Она приводит меня на второй этаж, где рассыпаны таблетки, которые доктор Аурелий присылает мне каждые две недели. Приводит к двери, которую я хотела заколотить, но не смогла. Не правда ли, бессмысленно было на это надеяться? — Зачем ты привела меня сюда?
— Затем, что у тебя здесь могила посреди дома и, если ты сама не можешь избавиться от проблемы, я тебе помогу по старой дружбе, — мне ничего не остается, как наблюдать за тем, как вещи моей погибшей сестры отправляются в коробки, чтобы быть отправленными на чердак, как ненужные воспоминания. Хочешь избавиться от человека? Избавься от того, что связывало тебя с ним. Старый друг, длительная переписка, сожги ее. Мать? Выброси все, что напоминает о ней или запрячь далеко-далеко, куда не зайдешь еще лет двадцать. — Рано тебе еще умирать, бестолочь. Я же рядом.
Я часто вспоминаю, как Джоанна вытащила меня, не дав наглотаться таблеток. Наглотаться до смертельной дозы. В моей жизни не было бы тогда ни одной книги, ни одного фильма, ни Тура, ни поездки в Капитолий, впрочем, как и не было бы вынужденной терапии, которая заставляет меня сутки напролет проводить в пентхаусе Тренировочного центра, воскрешая из мертвых людей, которых больше нет. Не было бы встречи с Мадж, которая вовсе не умерла и не было бы Пита. Того Пита, который теперь не борется за меня. Мое прошлое, словно сорняк, который я никак не могу выкорчевать. Я клоун на арене цирка, разукрашенная матрешка. Протри глаза, все и так понятно.
— Ну, рассказывай, куколка. Как тебе здесь живется? — Джоанна Мейсон глядит на меня исподлобья, пока Хеймитч и Эффи о чем-то еле слышно переругиваются в общей гостиной. Ничего не меняется. Я пожимаю плечами, но приступ гнева накрывает меня: как они могли оставить его совсем одного там, в Двенадцатом? Да он бог знает что думает сейчас!
— У меня только один вопрос: зачем вы приехали? — Джоанна, кажется, теряет дар речи, что ей обычно несвойственно.
— Как бы сказала Тринкет: не очень-то учтиво с твоей стороны… — Хеймитч оборачивается, ловя мою недовольную гримасу.
— Что ты на меня смотришь? Я их не звал. Только позвонил и сообщил, что тебя выписали.
— Как вы вообще получили пропуск? — Мейсон прыскает, награждая меня увесистым тумаком.
— Мы не ты, Китнисс. Нам можно посещать столицу, — а Питу? Я думаю о напарнике. Ему можно? После всего, что было. — А ему нельзя, — Джоанна покровительственно вздыхает, присоединяясь к всеобщему настроению. — Как и тебе. Но ты здесь, — значит, и для него не существует преград, так?
— А что, собственно, произошло, душенька? — я не могу это слушать. Рассказывать Тринкет, а тем более Эбернети, что с нами всеми произошло, не имеет теперь ровным счетом никакого смысла.
— Неважно, Эффи. Уже неважно.
— Вы поссорились? — милые бранятся, только тешатся, так они думают. Не знаю. Не уверена.
***
— Как ты себя чувствуешь? — Пора вставать, Пит, — она пытается схватить со стула свой халат, но я ей мешаю, не давая приподняться. Я заглядываю в ее глаза, пытаясь найти хоть каплю вчерашней нежности, что она подарила, но не нахожу. В них лишь раздражение и скука вперемешку с тоской и грустью. — Правда, надо вставать. — Ты выходила ночью. Я слышал, — она прячет глаза, стараясь убрать мою руку с ее бедра. — Мне нужно было привести себя в порядок, — Китнисс скидывает мою руку, добирается до халата, набрасывая его на плечи, и встает с кровати. — Что, даже не поцелуешь на прощание? — Эвердин оборачивается на мой голос, в который примешаны сожаление пополам с яростью. Она тебя не любит, не любит… Даже после всего того, что произошло. — Хоть себе-то не ври. Я знаю, что тебе понравилось. Я слышал твои стоны, твой шепот… — Пит, пожалуйста, не надо. — Или ты кого-то другого представляла? Гейла? — она вспыхивает, как свечка. Ее щеки становятся пунцовыми, а ноздри расширяются, пытаясь заглотить больше воздуха, чем есть в этой комнате. — Гейл здесь вовсе не при чем. Я была с тобой, понимаешь? Первый раз… Думала, ты оценишь, — Китнисс заламывает руки, вышагивая из стороны в сторону, а я продолжаю лежать на постели. Идиот. Почему мы ссоримся? — Уже оценил, — я перекатываюсь на бок, поворачиваясь к стене, чтобы отгородиться от нее. — Как-нибудь повторим, моя новая любовница номер…? — она сдергивает с меня одеяло, обрушиваясь водопадом оскорблений и ударами в грудь и спину. Ее маленькие кулачки работают так бойко, что я не успеваю отбиваться. Через несколько минут тихой борьбы я ловлю ее ручки и сжимаю, вытягивая над головой и прижимая к подушке. — Ты ведешь себя как последний мерзавец! — А на что ты рассчитывала, ложась в мою постель? — во мне говорит переродок, готовый сжать ее горло. Он ждет, что она будет вырываться, стараться освободиться от моих жарких объятий и зверь сможет накинуться на нее без угрызений совести и прочей развесистой клюквы. Застрять в ней и двигаться то быстрее, то медленнее, наращивая или замедляя темп, заставляя ее кричать от наслаждения или задыхаясь от удовольствия. Она не делает ничего, просто ждет, когда мой якобы приступ кончится. Хотя по мне он не закончится никогда. Этот парень всегда в моей голове. Всегда был. Всегда будет. — Чем больше человеку отказываешь, тем больше его дразнишь, — я не уверен, что смогу сдержаться на этот раз, потому что мне мало ее прикосновений, мало ее поцелуев, я хочу больше, несказанно больше, ведь она сама виновата: позволила мне взять свое. Или его? Мальчика с хлебом? — Ты такая дрянь, — ее глаза расширяются от осознания сказанных мной только что слов, — но я люблю это в тебе. Я психопат, я помешан на Китнисс Эвердин, — я смотрю прямо на нее, сжимая крепче ее запястья; эмоции выдают меня. Может приступ? — Я говорю себе это каждый божий день, но ничего не меняется и тут Дистрикт-4. Ты зовешь меня в милую поездочку. Я соглашаюсь, а ночью ты приходишь ко мне, — как ловко все рассчитано. — Это вышло спонтанно. — О нет, ты этого хотела. Ты всегда меня хотела, так или иначе, — я отпускаю ее руки, как бы заявляя, что она не нужна мне. Я выговорился. Я впервые за долгое время сказал ей то, что думаю. Или то, что думает он, мерзкий переродок, сидящий внутри? — она обхватывает мои плечи, целует шею, касается волос: очередная пытка по мою душу. — Китнисс… на этом всё, — чтобы она там не чувствовала, ее отношение ко мне неясно, необъяснимо. Ее тело говорит мне «да», вот только разум твердит, что я угроза, что она не нуждается во мне. Ее холодность — первое доказательство. И как после этого ее не ненавидеть? Я прокручиваю этот эпизод в голове, будто затертую до дыр пластинку. За те месяцы, что Китнисс и Хеймитча нет с нами, многое изменилось. Я получил разрешение на выезд и отправился, нет, не в Капитолий, куда так случайно два месяца спустя после событий во Втором нарочно поспешили Джоанна и Эффи по издательским делам — лгуньи — а в Третий, к Бити. Во время поездки в Дистрикт-4 господин Литье вручил Китнисс какой-то сверток. Что в нем было? Почему Эвердин и Эбернети скрываются от меня? Почему молчат Тринкет и Мейсон, пряча глаза всякий раз, когда я прошу подтвердить свои догадки? От кого или чего они оберегают ее? От меня? От того, что я могу сделать? От того, что мы уже сделали? Полагаю, дело в моем лечении. Или в его отсутствии. Или лжи, которой я предпочитаю сдабривать свое нахождение здесь, в Двенадцатом. Так или иначе, я получу ответы и оставлю ее в покое, как только найду любой ценой.
