Со мною вот что происходит...

      Я просыпаюсь задолго до рассвета. На улице темно и пасмурно от серых тяжелых туч и свежо от дождя, стучащего по панорамным окнам. В такую погоду не то, что вставать с постели, жить не хочется. Особенно когда так раскалывается голова. К чему бы это?       Еще не открыв глаза, я щупаю их, чтобы понять, опухли они или нет. Когда я плачу, долго, протяжно, перед тем, как заснуть, наутро меня всегда ожидает неприятный сюрприз: распухшие веки, красные, налитые кровью, глаза и головная боль, как будто я всю ночь провела, заглядывая в бутылку, точно как Хеймитч.       Но сегодня всё не так. Всё совсем не так, потому что, проснувшись, я чувствую рядом с собой тепло чужого тела. Натруженные мужские руки лежат на моей талии и крепко-накрепко прижимают к себе, а моя голова и шея, расположившаяся на груди незнакомца, — или знакомца? — затекла от неудобного положения.       Этот мужчина пахнет краской и сладостью пирога с корицей. И, без сомнения, этот мужчина — Пит Мелларк.       Я лежу на его груди, стараясь успокоить свое сердце, которое, очевидно, меня бы выдало, а я пока не хочу, чтобы он просыпался. Я смотрю на его спокойное ото сна лицо и пытаюсь дотянуться до его макушки, чтобы прикоснуться к волосам пшеничного цвета, совсем как у Маленького принца 58. Он и есть принц, но уже не маленький. Он слишком рано повзрослел и слишком быстро лишился всех, кого любил. У него отняли отца, доброго человека с такими же честными и преданными глазами, как у него самого, старших проказников-братьев и даже мать, женщину, которая не поддается описанию, потому что он не любит о ней говорить, а всё, что скажу я, будет лишь моим субъективным и отнюдь не положительным мнением. Но всё же она его мать. Точно такая же, как и у меня, с той, наверное, разницей, что он терпел побои, а я кормила всю нашу семью и вовсе не полагалась, как, вероятно, могла, на человека, который должен был меня защищать. Впрочем, она не смогла защитить ни старшую дочь, ни младшую, и, видимо, я никогда не смогу этого простить, потому что хоть эта рана и зарастает со временем, воспоминания-то остаются, какими бы тусклыми они не становились с каждой минутой, часом, неделей, месяцем или годом.       Я ощущаю, как он двигается подо мной, меняя положение, и распахивает глаза, проверяя на месте ли я, или снова оставила его с носом. Я никуда не убегу, милый, впрочем, тут некуда бежать.       — Привет, — ласково шепчет он, сжимая меня в своих объятиях, и касается щеки, чтобы ее погладить и наградить меня невесомым поцелуем.       — Привет, — шепчу я ему в ответ, отвечая на поцелуй, и еще один, и еще, жаркие и манящие одновременно.       — Теперь ты никуда от меня не убежишь.       — А я никуда и не собираюсь, — я могла бы повредничать, заставить его оправдываться, но какой в этом прок? — Я люблю просыпаться рядом с тобой, тогда мне не снятся кошмары.       — Мне тоже, — стараюсь оправдаться, чтобы он не подумал, что я сплю с ним только потому, что хочу выспаться. Дело не в этом.       — Это вовсе не меркантильный интерес, Пит.       — Знаю, — он кивает мне, улыбаясь, и я замечаю маленькую ямочку на его щеке. — Скажи это еще раз, — неужели он не понял? — Мое имя.       — Пит, — Мелларк опускается на мою шею и проводит дорожку поцелуев до ложбинки на груди. — Пит, — я могу повторять его имя сколь угодно долго. — Пит. Я не хочу больше с тобой ссориться, — он отрывается, заглядывая мне в глаза. Тверда и непоколебима, я жду его согласия и продолжаю: — Никогда. Слышишь? Поэтому давай проясним всё сейчас.       — В пять утра? — Мелларк потягивается, сонно зевая, неохотно глубже зарывается в одеяла, делая вид, что очень устал, и закрывает глаза. Но я так просто это не оставлю. Я следую за ним, вновь оказываясь лежащей на его точеной, рельефной груди и губами прикасаюсь к ней то там, то тут, доводя его до изнеможения. — Китнисс, что ты делаешь?       — А кто вчера предложил мне повторить и тут же дал храпака? — меня забавляет его реакция, потому что он, очевидно, не ожидал, что я буду напоминать ему о том, до чего мы вчера не дошли, ведь это так на нас не похоже. Особенно на меня, скромную, застенчивую девушку, которая не умеет говорить на подобные темы и никогда их сама не поднимает. Но, я думаю, хватит притворяться. Эй, я почти три года живу бок о бок с Джоанной Мейсон и еще больше с Хеймитчем Эбернети, которые, не проходит и дня, заявляют мне о том, какой я еще ребенок и ничегошеньки не знаю о жизни. Их усилиями теперь, кажется, знаю; в особенности отдельными стараниями лесной красавицы.       — Э, я не храплю, Китнисс, — он открывает один глаз, чтобы мне подмигнуть.       — Храпишь, храпишь, я за тобой и раньше замечала.       — Прости, — он резко садится на кровати. — Прости, я вчера был пьян, это больше не повторится. Я не хочу и не имею права предлагать тебе…       — Переспать? — Мелларк тушуется и мне тоже становится неловко.       — Да. Нет, — он хватается за голову, а я смущаюсь всё больше и больше. Мы раздеты, сидим на одной кровати, на которой полчаса назад мирно спали в обнимку. Все это похоже на фарс, потому что однажды мы уже были вместе в Четвертом и я ни о чем не жалею.       — Мне было хорошо с тобой, и ты имеешь полное право предлагать мне всё, что сочтешь нужным. Я просто хочу прекратить все твои попытки самобичевания. Я взрослая девочка, не нужно трястись о моих чувствах всякий раз, когда ты хочешь увидеть меня в своей постели. Ты же как-никак мой жених — соответствуй! — толкаю его так, что он вновь оказывается лежащим на кровати.       — Липовый жених, вообще-то. Странно слышать всё это от тебя.       — Ты предлагал мне выйти за тебя дважды, и я ни разу не была против, заметь. Я и сейчас хочу, — он окидывает меня недоверчивым взглядом.       — Правда? Прямо сейчас?       — Не надо ловить меня на слове. В обозримом будущем, тебя устроит?       — Более чем. Иди ко мне, — я падаю в его объятья, и он снова целует меня, дразня. — Куда ты ходила в ту ночь? Я проснулся, а тебя нет. Я так испугался.       — Была у Джоанны. Ты же знаешь, как я боюсь…       — Можешь не объяснять, — рада, что он всё понимает сам, без моих вымученных разъяснений. — Учту на будущее.       — О, я уже должна испугаться?       — Только если тебя пугает близость со мной, — Пит убаюкивает меня, нежно проводя руками по телу. Он так спокоен, что я совсем не думаю о его возможных приступах, сверкающих яростью глазах и сильных руках, способных при желании меня задушить.       — Не хочу показаться неделикатной, Пит, но, сколько у тебя было женщин? — в Четвертом дистрикте, в ту ночь, я узнала еще одну прописную истину. Не то чтобы он не был честен со мной, я никогда не думала, особенно после тех разгромных статей в бульварной прессе, что буду единственной у Пита Мелларка, и виноват в этом Капитолий, ведь он отнял моего мальчика и сделал мужчиной.       — Умеешь ты задавать вопросы, — он отнекивается, и я полагаю, случилось что-то страшное. Меня всю начинает трясти от негодования. И этот человек подозревал в чем-то меня? — Давай на двух остановимся, — он впивается в мои губы, удерживая руки навесу, чтобы, как ему кажется, предотвратить поток ругательств от той девушки, которую он по наитию всего несколько месяцев назад снова назвал своей женой перед всей страной. С большим трудом мне удается высвободить руки, чтобы оттолкнуть его от себя. — Китнисс, успокойся. Я всегда любил, люблю и буду любить только тебя, — с невинным видом произносит он, как ни в чем не бывало. Схватив подушку, я запускаю ее в него, но Пит успевает отшатнуться.       Я встаю с постели, направляясь в ванную комнату, но Мелларк ловит мою руку, не отпуская.       — Я иду в ванную, успокойся, — останавливаюсь, поворачиваясь к нему. — Я редко это говорю и не буду больше повторять, потому что считаю слова лишними: «Я люблю тебя, Пит. Люблю любым, здоровым или больным, переродком или искусным художником, который отлично печет. Я не знаю, как буду жить без тебя. Мне все равно, с кем ты был и когда, потому что это твое прошлое, его не изменить и не исправить, но я бы хотела стать частью твоего будущего. Я не хочу, чтобы ты мне лгал, и не буду лгать тебе, потому что мы это уже проходили. Отношения, построенные на лжи, терпят крах, а я этого не хочу, потому что собираюсь прожить с тобой всю жизнь, чтобы ты там себе не думал. Ты от меня теперь так просто не отвяжешься», — в уголках моих глаз скапливаются слезы и если он не отпустит мою руку, я разрыдаюсь при нем, чего я не могу сделать ни при каких обстоятельствах. — Отпусти. Пит, пусти меня, пожалуйста, — но он не пускает, совсем как тогда, когда не дал мне проглотить морник.       — Не могу, — он гладит меня по голове, треплет за щеки, растирает захолодевшие пальцы. — Я больше не хочу, чтобы ты плакала из-за меня, — Пит подхватывает меня на руки и несет обратно в наше уютное гнездышко из одеял и отпускает только тогда, когда понимает, что я никуда не сбегу. Снова.       — Больше не буду, — отвечаю я тихо-тихо, принимая правила игры в уединенность и камерность нашего убежища.       — Уже есть шесть утра? — спрашивает он меня, продолжая дарить поцелуи. Сколько их было этим утром? Мне на целый год хватит. — Я проголодался, а ты? Может, закажем что-нибудь? — я решаю, что это неплохая идея, тем более что уже почти семь и наверняка все закусочные открылись. Пит набирает какой-то номер по памяти и приятным тембром, который предполагается только мне, начинает щебетать:       — Дженни, это Пит Мелларк, узнала? Я проездом в Капитолии, остановился в Тренировочном центре и жутко хочу есть. Сообрази мне что-нибудь на две персоны. Да, я не один, а что тебя смущает? — он смеется, а я не слышу, что отвечает ему эта Дженни, но она мне уже противна. — Круассаны, да, идеально. Спасибо, — он замечает мой взгляд и поспешно нажимает на отбой. — Что?       — Не будь при мне сердцеедом, хорошо? Это раздражает, — я опять порываюсь встать, но наталкиваюсь на преграду: его руки.       — Китнисс, я звонил в собственную пекарню, здесь в Капитолии. Дженни — мой помощник, вот и все.       — И сколько у тебя таких помощниц? — я делаю акцент на существительном женского рода.       — Дай-ка подумать: сколько дистриктов в нашей стране? — Пит шутит, но мне-то не до шуток, пойми, любимый.       — И в каждом есть твоя пекарня?       — Нет, не в каждом, в Тринадцатом пока нет, но лиха беда начало, — он зарывается в мои волосы, притягивая к себе. Не знаю, сколько проходит времени, но я, кажется, куда-то проваливаюсь. Теплота, словно бодрящая мыльная пена, обволакивает мое тело, и я парю над землей, как настоящая птица. Сойка-Пересмешница, не иначе. На миг вернувшись в реальность, я ощущаю на себе чей-то взгляд и сперва думаю, что это Пит, но он-то лежит рядом, а значит смотреть издалека на меня не может. Может, робкий курьер пробрался в пентхаус Тренировочного центра, чтобы незаметно оставить посылку и также незаметно испариться? Он бы, по крайней мере, не хихикал и от него бы не разило перегаром.       — Не думал, что найду вас такими… нетленными, — давится смехом Хеймитч, а я, как и вчера, надеюсь, что все это происходит не со мной и когда-нибудь через много-много лет я даже смогу притвориться, что ничего не было и Эбернети все приснилось.