Глава 2
13 января 2014 г., 14:34
Homines non odi, sed ejus vitia. Не человека ненавижу, а его пороки.
По телу пробежали мурашки, приятно кольнуло в пальцах, по венам стремительно разнеслось тепло. Из губ, густо намазанных блестящей чёрной помадой, в которой отражались люминесцентные лампы, вырвался слабый стон. Крепкие зубы обхватили золотую серёжку на нижней губе. Веки, на которых лежал массивный слой чёрных теней, сомкнулись под их тяжестью и резко накатившей слабостью… — Стой! Кто идёт?! — Господин Президент, кто бы это ни был, он не посмеет войти в личную лабораторию профессора Самаэля, — пафосно прозвучал противный высокий голос, резанув по натянутым нервам Президента. — Никто не должен видеть… — И не увидят. Вы слишком напряжены, расслабьтесь, — по телу вновь пробежали мурашки от прикосновений горячего языка, который медленно двигался по контуру ушной раковины. Президент тихо застонал, опершись руками на холодный операционный стол. Чёртов Самаэль. Ему можно простить и его нарциссизм, и его ранимость, и его обидчивость, и его безответственность. Стоит ему лишь только прошептать на ухо какие-нибудь непристойности, как Президент сразу же забывает, сколько бед принёс этот источник всех недоразумений. Да какая, к чёрту, разница! Ведь так хорошо… — Самаэль… Профессор Самаэль! Глава государства оттолкнул смазливого «светоча науки» от себя и резко выпрямился, расправив плечи и взирая на сжавшуюся от испуга фигуру в вульгарной ярко-коралловой кофте. — Мы можем продолжить позже, если ты действительно этого хочешь, а не пытаешься меня задобрить, — последние слова он произнёс особенно отчётливо, — ты прекрасно знаешь, зачем я тебя позвал. — Д-да, господин, — ответил Самаэль, безуспешно пытаясь придать своему голосу твёрдость и уверенность. — И что ты мне скажешь? Ладно уж, никакого письменного отчёта с тебя требовать не буду, благо я убедился, что это бесполезно, — Президент резко повернулся на массивной подошве белых кожаных сапог, на которых уже стали просвечиваться полоски пыли и грязи. А ведь только из лазерной очистки забрал. — Но ты можешь мне хотя бы объяснить, как обстоят дела в Элитном штабе? Самаэль сглотнул, лихорадочно соображая, как можно соврать и при этом не выдать себя. — Т-там всё хорошо. «Самаэль — идиот без единой извилины в мозгу. Он намеренно строит из себя слабоумного или он такой на самом деле? Надоел!». Президент сжал кулаки, впиваясь ногтями с облезшим чёрным лаком в бледные ладони, но тут же завёл руки за спину. Он часто жалел себя, когда думал о своей работе. Конечно, быть главой государства нелегко. Быть ответственным за людей, которых не знаешь, за города и посёлки, о существовании которых даже не догадываешься… И в любом случае будешь виноват именно ты. А проклятые граждане будут пускать сплетни и сочинять про тебя анекдоты. Последнего тщеславие и самолюбие Президента никак не могло допустить. Но это ещё цветочки по сравнению с тем, что вот уж почти двадцать лет подряд, изо дня в день, приходится терпеть рядом с собой профессора Самаэля, которого Господин Президент воспринимал как инфантильного психопата или капризного ребёнка, но только не как гениального учёного. — Я просто начинаю убеждаться, что зря отдал этот Штаб под управление такому сумасброду, как ты. Слыхал, у вас там творится настоящая анархия. Самаэлю в голову тут же полезли тысячи воспоминаний, быстро сменяя друг друга, смешиваясь, накладываясь одно на другое. Ему казалось, что он сейчас сойдёт с ума, тем более что в таких условиях, как сейчас, эффектно врать крайне сложно, и его ложь будет похожа на лепет пятилетнего ребёнка, которого взяли с поличным во время кражи десерта. — Ну? — жёстко спросил Президент, нахмурив чётко очерченные брови. Перед внутренним взором профессора стоял, словно яркий свет галогеновой лампы, тот день, когда все грехи буквально слились воедино. Мощные машины для убийств со шрамами на висках и бездонной ненавистью в глазах собрались в огромном зале, оккупировав внушительный, под стать залу, бар. Тошнотворный стойкий запах алкоголя. Обезумевшие киборги, дерущиеся друг с другом, разнося в щепки всю мебель, которая попадалась им на пути. «Ну и пусть, мы богаты, купим ещё» — самодовольно думал Самаэль, утопая в огромном белом кресле и отхлёбывая из фужера вино. Киборги били друг другу об головы бутылки с остатками жидкости на дне, ранили друг друга осколками и грозно рычали, не в силах больше сказать что-нибудь членораздельное. Профессор устроил своим мальчикам праздник… — Всё нормально. Они — индиго, образцовые солдаты, готовые в любую минуту защитить Вас, столицу и вообще государство. Президент презрительно скривился. Двадцать лет. Двадцать лет бок о бок с этим неуравновешенным лгуном и лицедеем. Мысли Самаэля были для него как раскрытая книга. И он знал, что в семидесяти случаях из ста профессор лжёт, хоть и делает это с каждым днём всё лучше и лучше. Интересно, ему вообще знакомо такое понятие как «совесть», или для него оно уже перешло в разряд архаизмов? — От тебя никакого толку. Я до сих пор раскаиваюсь, что однажды взял тебя на службу. Какой ты жалкий на самом деле… — холодно прошипел Президент и сплюнул сквозь сжатые зубы. С этими словами за статной фигурой в белом костюме закрылась дверь лаборатории. Самаэль опустился на операционный стол, судорожно вздохнув и состроив лицо мученика. — Пронесло, пронесло… «Какой же ты жалкий»? Ну как он не может понять, что моя ложь — ложь во благо? Если бы я говорил только правду, боюсь представить, что бы сейчас происходило… А что бы вообще происходило, если бы люди говорили только правду? — он закусил губу и задумчиво сощурил лукавые серые глаза. — Интересно, а правда или ложь довела людей до Ядерной войны?***
«Безуспешно человек из века в век ищет любовь».* — Когда мы влюблены… «Воспевает её в стихах, видит в снах и ждёт вновь и вновь». Маленький кабинет с белыми кафельными стенами. Потолок, усеянный множеством маленьких люминесцентных ламп, заливающих пространство холодным голубоватым светом. Ни единого окна. Ни единой картины на стене. Абсолютная чистота и аскетизм. Такие кабинеты обычно сопровождаются запахом крови, спирта или лекарств. Тишина. Стерильность. Настоящий вакуум. Блаженство. — Когда мы влюблены… Всё тело охватывает жар, молниеносно переходящий в холод, мы захлёбываемся в своих приятных мыслях, по венам вместе с кровью носятся какие-то электрические разряды. Нам ничего не страшно, и эта эйфория опьяняет. За спиной вырастают крылья, и в жизни появляется новый смысл… Фигура в коралловой кофте театрально заломила руки и блаженно вздохнула. — Или же… «Для любви довольно стихов, притворств и цветов, и смеженных век». Кричащую безвкусицу закрыл строгий белый халат. Аккуратный наманикюренный пальчик поправил очки, съехавшие на переносицу. Выразительные серые глаза метнулись к доске, исписанной непонятными символами и расчётами. — Растёт активность дофаминэргических подкорковых областей, связанных с «системой вознаграждения», что дарит счастье и эйфорию. Активируются отделы, связанные с сексуальным возбуждением: островок и передняя поясная кора. Человек в белом халате неторопливо подошёл к доске, монотонно выдавая давно заученный текст, который прочно въелся в его мозг и стал навязчивой идеей. «Глупо гнаться за мечтой, ведь выход простой - машины лучше людей». — Снижается активность отделов коры головного мозга, отвечающих за критичность и трезвость суждений. Активируется хвостатое ядро, связанное с мотивацией. «Нет предательств и измен, и вскрытых вен, и душа не болит». Рука выводила на доске новые и новые цифры, вырисовывала чёткие ровные линии. — И, в конце концов, активируются участки коры, отвечающие за социальное познание, концентрацию внимания на образ себя любимого. «Как я выгляжу? Красиво ли? Понравлюсь ли я ему?». «Нет мучительных дилемм, и сотни проблем программа решит». Рука дрогнула, маркер вышел за контур схемы, прочертив кривую синюю линию. — Мне не пристало рассуждать языком невежд, которые не могут ничего объяснить и делают из влюблённости нечто неземное. Великий учёный я или кто? Профессор стёр рукой только что написанные символы и посмотрел в глаза своему отражению, расположившемуся на глянцевой поверхности доски. Ухоженные руки развязали на голове пучок из светлых волос. — Солдату же не пристало отвлекаться на всякие глупости и терпеть эти ужасные изменения в головном мозге. Он станет не солдатом, а тряпкой, страдающей без причины. От него не будет никакого толку. Все проблемы человечества — из-за чувств. Страдания — это те же чувства, а бесчувственным существам они были бы недоступны. Он расправил плечи, широко улыбнулся и торжественно сказал невидимой публике: — Итак, внимание! Скоро вы узрите идеальных людей, точнее, киборгов, и наш мир станет настоящей утопией! «Торжество научных идей, и для людей настали чудные дни». И, сбившись на противные петушиные ноты, добавил: — Соизвольте запомнить, кто сделает этот мир совершенным. Великий, непревзойдённый, гениальный, совершеннейший, не знающий себе равных. Профессор Самаэль! Он удовлетворённо вздохнул, пару раз воодушевлённо хлопнул себе в ладоши и опустился на холодный металлический табурет. — А всё-таки я люблю этого «Господина» Президента, — профессор скорчил рожу своему отражению в висевшее напротив зеркало. — Хоть, он, конечно, и зараза. ____________________ *Выдержки из композиции Otto Dix - Чудные дни.
