Меняем местами главных героев

      Резкая боль пронзила мою правую руку. Девушка из первого. Второй нож уже у неё в руках, и она готовится метнуть его в Китнисс, но моя стрела успевает быстрее. Девушка умирает со стрелой в сердце. Здоровой рукой перерезаю веревки, сковавшие Китнисс, пока она освобождается осматриваю свою рану. Нож вошел глубоко. Порез кровоточит и болит. Китнисс бросается ко мне. Я кожей ощущаю её страх. Она снимает с себя куртку, а под ней майку, и крепко перевязывает руку поверх раны, кровь приостанавливается.       - Пит, пора уходить. Ночью на охоту выйдут переродки, - шепчет она.       Я медлю. Голова немного кружится, и я чувствую слабость во всем теле.       - Давай, Пит, нам надо спрятаться, оставаться тут - слишком опасно! - Китнисс озирается по сторонам. Видимо, она знает о ночной жизни леса больше моего.       Я начинаю идти в направлении своего убежища, но при каждом шаге моя рана отзывается болью. На улице заметно холодает с каждой минутой. Китнисс семенит рядом.       Когда я подвожу Китнисс к дереву, её бравада тут же сникает.       - Пит, мы ведь там совсем замерзнем, на ветру, - сначала её голос тверд и полон решимости втолковать мне, что спать на ветви в такой мороз - иррационально. Но когда видит мою непоколебимость, сразу теряет весь свой задор. - Ведь я-же упаду с ветки во время сна, и ещё я лазать не умею, а вдруг нас птицы заклюют, - паника в её голосе меня раздражает.       - Я сказал - лезь! Ты не будешь спать на ветке. Быстрее! Помоги мне!       Она явно не привыкла к такому обращению, поэтому её глаза тут же на полняются слезами. Но буквально через секунду она вздергивает свой маленький носик, и начинает забираться на дерево. Эти полчаса кажутся настоящей пыткой. Мороз усиливается ветер крепчает, то и дело норовя снести её худенькое тело на землю. Боль заволакивает мои глаза, двигаться становится всё сложнее. Китнисс что есть силы тащит меня на верх, всё время пыхтя и постанывая.       Наконец, мы добираемся до нужного уровня.       - Охо! - с губ Китнисс срывается вздох удивления, когда она видит мое дупло.       Я же буквально вваливаюсь в убежище. Здесь намного теплее, чем на улице, но у меня зуб на зуб не попадает. Я приваливаюсь к стенке. Китнисс, вспомнив о моём присутствии, начинает суетится выворачивая наизнанку свой рюкзачок. Она откладывает в сторону свои лекарства, в отдельном мешочке у неё травы. Я пододвигаю к ней свой рюкзак.       - Там тоже кое-что есть, - шепчу я.       Китнисс сразу же раскрывает мой рюкзак. Её пальцы двигаются очень быстро, с толком. Снаружи слышен вой ветра, его порывы поднимают в воздух верхний слой снега, и кружат его в каком-то нелепом танце. Китнисс что-то выкладывает перед собой, что-то убирает за ненадобностью. В отдельной посуде она смешивает травы с какими-то лекарствами. Я знаю, что могу ей доверять, её мать – лекарь. Многие жители двенадцатого лечатся именно у неё, потому как на настоящего врача нет денег. Китнисс явно не теряла времени даром, она училась. Я видел с какими травмами приносили её матери рабочих из шахты, она помогала чем могла. Всегда.       Я перевожу взгляд на лицо Китнисс, между бровей пролегла морщинка, губы шевелятся проговаривая какой-то рецепт, кожа бледная. Она очень исхудала, спрятаться, она, конечно спряталась, но добыть еду так и не смогла.       - Пит, - прерывает она мои раздумья. Я смотрю ей в глаза, она краснеет и продолжает. – Тебе нужно снять куртку и майку. Я... Мне нужно обработать твою рану. А резать твою куртку было бы глупостью, учитывая погоду.       Разумно. Да, я и не стесняюсь. Нагота на арене не редкость. А вот Китнисс становится совсем пунцовая.       Я снимаю куртку, каждое движение причиняет боль. Затем начинаю стягивать майку.       - Подожди! - кричит Кинисс, громче, чем того требовала ситуация. В самом деле, как маленькая. – Я подстелю под тебя спальный мешок. И прикройся.       Сказано-сделано. Я возвращаюсь в исходную позицию. А Китнисс уже успела снять жгут, и смочить тряпочку, сделанную из рукава майки. Кровь вроде бы остановилась, но мне всё равно плохо.       Девушка подсаживается рядом и начинает осматривать мою руку, в свете луны я вижу её лицо очень близко. Где же та паникёрша, что бушевала под деревом полчаса назад? От неё не осталось и следа, передо мной собранная девушка, которая точно знает, что делает. Ни страха, ни сомнений. Хотя, впервые посмотрев на свою рану, я испугался: столько крови на себе я никогда не видел.       Китнисс осторожно промыла края раны. Я прикрыл глаза от боли, но упорно молчал, стиснув зубы. Словно сквозь пелену я услышал её голос: «Края ровные – это хорошо, не останется страшного шрама». Дальше только шепот: едва различимы и монотонный. Он меня успокоил и почти убаюкал. Но вот он резко прерывается, и я слышу испуганный вздох.       - Что?       - Рана очень глубокая, и снова начинает кровоточить. Я сейчас буду прикладывать травы, будет щипаться. Только я не думаю, что это очень поможет, в итоге, нужно зашить рану, – её голос стихал с каждым сказанным словом.       - А я подумал, что ты предложишь отрезать мне руку, - я пытаюсь разрядить обстановку, в то уж очень моя землячка напряжена. Она улыбается и слегка пихает меня в ногу. – Погоди, а чем зашивать?       - У тебя в аптечке есть хирургический набор! Вот! – она трясет перед мои носом маленьким герметичным пакетиком, в нем проглядывается здоровенная закруглённая игла и резиновая нить.       Её травы – сущая пытка. Щиплет всю руку, а запах стоит такой, что меня начинает тошнить. Перед тем как мучить, то-есть, лечить меня травами Китнисс дала мне две таблетки обезболивающего средства. Дальше оказывается, что вся эта процедура с травами – ерунда, так, детская забава, вот зашивание пореза, блин, так должны мучить в аду. Обезболивающие таблетки абсолютно не помогают. Всю процедуру я проклинаю капитолийских ученых: чем они занимаются в своих крутых лабораториях? Почему не могут придумать лекарств, которые действуют. В какой-то момент боль становится совсем нестерпимой, и я отключаюсь. Прихожу в себя, когда Китнисс уже закончила, и моет руки, пытаясь отскрести капли крови со своих пальцев. Плечо ноет и не даёт двинуться. Китнисс сразу бросается ко мне.       - Лежи, не шевелись, что ты хочешь сделать?       - Мне холодно, - шепчу я.       - Да, я сейчас! Но руку тревожить всё равно нельзя. А то швы разойдутся.       Вьюга снаружи разыгралась не на шутку. Ветер задувает прямо в наше дупло. Китнисс достаёт что-то из своего рюкзака, и пытается занавесить им вход. У неё не получается, но она бьётся, с остервенением цепляя края ткани за выступы ствола. Пыжится, тянется, ругается. В конце концов, её мельтешение доводит меня до высшей точки раздражения, и я, забыв о ране, рывком пытаюсь подняться. Острая боль застилает мне глаза, я слышу свой душераздирающий крик, вижу испуганные глаза Кинисс, чувствую её тёплую руку на своей груди и теряю сознание.

***

      Я лежу на нашей с Агнессой поляне, в своём родном дистрикте. Солнце нежно припекает моё лицо. Легкий ветерок колышет траву, я перебираю её пальцами, пытаясь навсегда запомнить это ощущение. Здесь нет Голодных Игр, нет безжалостного Капитолия, есть только мир и это чувство блаженства, которое греет мою душу.       Блаженство создает человек, который лежит рядом со мной. Я не открываю глаз, я знаю, что это Агнесса. Только она может дарить мне чувство спокойствия. Наши руки едва касаются. Но вот она проводит пальцами по моей руке, от кисти до плеча, а затем проводит по щеке, рисуя замысловатые узоры. Её пальцы скользят ниже, опускаясь к шее, а затем снова оказываются на плече. К первой руке присоединяется вторая, и вот уже обе её руки лежат на моих плечах, а я ощущаю её дыхание на своём лице, и чувствую лёгкое касание её губ: сначала на щеке, затем в уголок рта, и ещё один совсем невесомый в губы.       Я провожу языком по своим губам, и ощущаю её вкус: сладкий, будоражащий, немного мятный. Я улыбаюсь и открываю глаза. Она нависла надо мной, только это совсем не Агнесса, это Китнисс, она хитро улыбается, а её голубые глаза озорно искрятся. Меня совсем не смущает, что это не Агнесса, я чувствую, что так и должно быть. Это - правильно. Я долго смотрю на неё, впитывая это ощущение безграничного счастья. Она снова опускается ко мне, подарить ещё один поцелуй, я уже чувствую запах её кожи, и готовлюсь снова испытать это блаженство, как вдруг какая-то неведомая сила выхватывает её из моих рук, и с силой бросает на землю. Её крик эхом разлетается по поляне. Рядом появляется огромный черный медведь, из его пасти капает черная кровь, и он начинает рвать её тело на куски, ни оставляя шанса бедной девушке на выживание.       Я поднимаюсь и бегу со всех ног, чтобы прекратить это безумие. Ноги, словно свинцовые, я с трудом ими передвигаю. А медведь всё терзает и терзает уже бездыханное тело Китнисс. Не в силах больше бежать, я оседаю на землю и кричу.

***

      Открыв глаза, я вижу, что всё ещё лежу в своем дупле. В горле застрял ком, сердце готово выпрыгнуть из груди. Я тяжело сглатываю и как можно, громче кричу: «Китнисс!»       - Я здесь, - пищит она, забившись в самый дальний край дупла. Она вся пунцовая, губы дрожат, - Ты… Тебе снился кошмар? Ты несколько раз позвал меня по имени во сне.       - Я, да... я видел тебя, мы... А потом медведь, и он растерзал тебя, он разорвал тебя на куски...       - Медведь? - дрожащим голосом повторяет она, - я никогда не видела их, только на картинках.       - Здесь водится один, он раздавил одного из трибутов несколько дней назад, девушку.       Китнисс подползла ко мне и начала успокаивать:       - Я всё время была здесь. Это был всего лишь сон. Я никуда не уходила. Просто тебе приснился плохой сон, - её рука поднялась, чтобы провести по моим волосам, но так и не посмев коснуться меня, зависла в воздухе.       - Рука болит, - жалуюсь я.       - Когда ты вчера дёрнулся, несколько швов разошлись, но инструментов больше нет, поэтому пришлось оставить как есть.       - А таблетки?       - Конечно, сейчас, - она зарылась в своём рюкзаке, и достала таблетку. - Слушай Пит, - она не смотрела мне в глаза, - я очень хочу кушать. У тебя есть еда, в рюкзаке, я видела, просто не решалась взять без твоего разрешения.       В сердце больно кольнуло, мы словно поменялись местами. Как будто нам по одиннадцать лет, но теперь голодна она, а не я.       - Конечно, бери. Могла бы не спрашивать.       Даже не дослушав до конца, она достала из моего рюкзака тушку птицы, которая осталась после первой охоты, и с жадностью вонзила в неё свои зубы.       - А ты есть не хочешь? – спросила она, всё ещё жуя.       - Немного, – это правда, боль в руке отвлекает от всех желаний. – Сколько я был в отключке?       - Всю ночь. Сейчас утро. На улице всё ещё бушует вьюга.       Я смотрю на улицу, но наш вход прикрыт спальным мешком, поэтому тут и не холодно. Это не мой спальник, на своём сейчас лежу я.       - Ты совсем не спала? – тихо спрашиваю я, хотя и так знаю ответ.       - Нет. Жестко без спального мешка на полу.       Сейчас я в полной мере осознал, что нахожусь в тёмном, замкнутом помещении. У меня начинается приступ паники. Руки дрожат, покрываясь потом, в глазах стремительно темнеет, голова становится тяжёлой, каждый вдох даётся мне с трудом.       - Давай снимем спальник, - с тревогой в голосе говорю я, - здесь слишком душно, мне нечем дышать.       - Нельзя открывать дверь. Там очень холодно. Мы умрём, замерзнув в этом дупле.       Чувство паники нарастает с каждой минутой. Я больше не могу этого терпеть и предпринимаю попытку подняться. Китнисс тут же оказывается рядом.       - Лежи, я сейчас все сделаю.       Она сняла спальник. Порыв ледяного ветра тут же ворвался вовнутрь, едва не снеся её хрупкое тело с ног. Вместе с ветром залетели снежинки. Меня пробрало насквозь. Зуб на зуб не попадает. Но уж лучше так, чем ранее. Китнисс совсем забилась в угол, обернувшись спальным мешком.       Я дышу полной грудью, тревога отступает. Через минуты три, я уже могу мыслить трезво.       - Пит, очень холодно. Мы не выдержим так. Совсем. Давай закроем вход.       Я вынужден подчиниться. Мне тоже очень холодно. Ничего не остаётся, кроме как кивнуть, и приготовится к новой пытке.       Китнисс мгновенно встаёт и через минут десять мы снова укрыты от непогоды. В дупле достаточно светло, в правом углу я вижу несколько неоновых светильников. Это наверно из её рюкзака.       Китнисс возвращается и садится у моей головы.       - У тебя какие-то проблемы с замкнутым пространством?       Я киваю.       - Мама говорит, что это называется фобиями. И у многих они есть, - она начинает гладить меня по голове. Её ладонь холодная, но от этого приятнее. Я снова начинаю потеть. А она продолжает. – Вот я, например, боюсь пауков. До ужаса! Боюсь даже на картинках их разглядывать. Боюсь даже самых маленьких. Мама говорит, что мой страх называется арахнофобией. «Арахнид» с древнегреческого языка переводится как «паук», а «фобос» - страх.       - С древнегреческого?       - Да, существовал раньше такой язык. А название нашей страны происходит от латинского «Panem et Circenses», что переводится как «Хлеба и зрелищ».       - Откуда твоя мама знает эти два языка?       - Ну, это очень интересно, я тебе сейчас расскажу, - она устраивается поудобнее: кладёт свой пустой рюкзак на пол, и усаживается на него, затем вытягивает ноги, и приподняв мою голову кладет себе не колени. Все эти разговоры и манипуляции, помогают мне забыть об этой «комнате», о Голодных Играх. Создаётся ощущение, что я на каком-то интересном уроке, где добрый учитель объясняет мне материал, причем только мне одному.       - Мама рассказывала, что давным-давно, когда не было Панема, Темных времен, и даже до начала новой эры, было такое государство - Римская Империя. Среди других государств, существовавших тогда же, они были самыми цивилизованными. Именно в то время, появлялись первые ученые и врачи, и всему новому они давали названия. В Римской Империи разговаривали на двух языках: древнегреческом и латинском, поэтому все современные болезни и лекарства происходят от этих двух языков. Моя мама училась по книгам, где есть названия этих хворей, и происхождения слов.       - А как называется моя болезнь?       - Фобия, - поправляет она. – Она называется «клаустрофобия», «Клауструм» - закрытое помещение, «фобос» - страх.       - Интересно, - говорю я, прикрыв глаза, - расскажи мне ещё что-нибудь, расскажи о своей семье, о друзьях.       - Тебе от этого станет легче? – спрашивает она, улыбаясь. Мои глаза закрыты, но я всё равно чувствую, что она улыбается. - Ладно. Моих маму с папой ты знаешь. Мою младшую сестру зовут Прим, ей всего двенадцать. Она – умная, скромна и очень-очень добрая. Мы с ней всегда вместе делаем уроки и помогаем отцу в пекарне. Ссоримся, конечно, иногда, с кем не бывает, но по большей части мы дружные. Один раз мы с ней решили разыграть отца, и вместо, пока папа ставил теста для хлеба, мы в него добавили много сахара. Папа ничего не заметил, и поставил хлеб печься. Пока тот готовился, Прим всё хихикала, и папа начал, что-то подозревать. А когда всё было готова, и папа попробовал хлеб, тот оказался таким сладким, что его невозможно было кушать. Мы с Прим смеялись от души. Папа совсем не разозлился, но объяснил нам, что в нашем дистрикте не так много еды, и многие голодают, и что нам не стоит так бездумно тратить дефицитные продукты. С тех пор мы никогда так не делали.       Теперь улыбаюсь я, именно о такой жизни я всегда мечтал. Мечтал хулиганить с братьями, расстраивая мать, пакостить братьям, получая тумаки от отца. А вместо этого в десять лет я начал добывать еду на охоте, взвалив на свои детские плечи взрослые заботы.       Китнисс замолчала, её рука больше не поглаживала мою голову, я открыл глаза, и увидел как она глядит на меня, полными нежности глазами. Она очень смутилась, оттого, что я поймал её, но скрыться не могла.       - Расскажи, что с тобой было, когда прозвучал старт к началу игр?       - Ну, я почти сразу побежала в лес, а остальные не двигались со своих мест. Полдня я проблуждала в лесу. Где пешком, а где бегом. Потом под одним деревом я нашла свой рюкзак, в нем было немного еды, аптечка, спальный мешок и вот те светильники, - она указала на зеленые палочки, которые освещали наше дупло. – Ягоды и растения есть побоялась, все они были незнакомы, только лечебные травы собирала. Спала на земле. На второй день я встретилась с девушкой из шестого дистрикта – Риз, мы с ней заключили союз. В тот же день мы набрели на озеро, и на наших глазах чудовище разорвало девушку из восьмого. Мы ринулись прочь, и больше к озеру не подходили. А на четвёртый день Риз убили профи, - Китнисс погрустнела, её глаза наполнились слезами.       - А как ты уцелела?       - Они меня не видели. Я уходила собирать хворост. А когда вернулась, они уже были там. Риз перерезали горло. Я пряталась в кустах, и молилась, чтобы меня не нашли. А потом они ушли, громко смеясь. Мы заранее спрятали свои рюкзаки и договорились, что если один из нас умрёт, второй сможет забрать все его вещи. Риз была очень смелая, но такая хрупкая. – Теперь уже Китнисс плакала в голос, всхлипывая и размазывая слёзы по грязным щекам. Повинуясь порыву, я взял её руку в свою ладонь и крепко сжал.       - Всё это скоро закончится, Китнисс. Надо просто немного потерпеть. Потом тебе будет казаться, что это просто дурной сон, - она прекратила плакать, и внимательно слушала меня, глядя своими огромными глазами.       - Ты думаешь, что у нас есть шанс? Ту думаешь, мы сможем одолеть профи?       Она говорит «нас», «мы», как будто забыла правила изуверских игр, но мне кажется, её не стоит сейчас исправлять, а то дело кончится истерикой, и я просто киваю ей в ответ.       Остаток дня проходит спокойно, мы доели все свои припасы. Меня начинают одолевать мысли о том, чем мы будем питаться дальше. У меня есть сырой кролик, в крайнем случае, пожарим его прямо в дупле.       День клонится к закату, Китнисс время от времени выглядывает наружу. Мне уже разрешают сидеть, и я даже пробую подняться на ноги. Мы растапливаем снег, и умываемся. Нужно решать, как мы будем спать, спальный мешок ведь всего один. Он довольно просторный, и я предлагаю Китнисс спать в нём вдвоём. Она соглашается, покраснев при этом до кончиков ушей. Перед сном мы слегка, буквально на пару сантиметров приоткрываем полог нашей «двери», чтобы пространство не было совсем замкнутым.       Сначала в спальном мешке устраиваюсь я, а затем пролезает и Китнисс и устраивается со стороны здоровой руки, мы лежим тесно прижавшись друг к другу. В таком положении спать совсем не удобно, поэтому Китнисс переворачивается на бок и кладёт голову мне на плечо. Я чувствую её дыхание на своей шее, и отчетливо слышу, как она вдыхает мой запах, её сердце пускается в галоп.       Меня пробирает насквозь, и не от её манипуляций, а от своей догадки. Как я мог быть таким ослом?! Меня словно ведром с ледяной водой окатили. Всё становится понятно, всё с того момента, когда Агнесса не взлюбила Китнисс, и до тех, полных нежностей, взглядов моей союзницы. Это ведь настолько ясно, что яснее некуда.       Китнисс Эвердин влюблена в меня! -