Меняем местами главных героев

      Несколько дней я еще провожу в клинике. Последствием трехнедельных Игр стали трещина в тазу, сотрясение мозга, глубокий порез на руке и порез на запястье, вены остались нетронутыми. На следующий день после визита Хемитча со мной провели процедуру по обновлению кожи. Поэтому сейчас, находясь в своей комнате, я разглядываю себя в длинное зеркало и не нахожу даже намека на то, что три недели я боролся за свою жизнь с другими детьми. В клинике не было зеркал, поэтому я уже минут десять стою и пялюсь на свое отражение. Страшное чувство, что этот парень не я, поглощает меня все больше и больше. Он чем-то похож на меня, у него такие же волосы, те же глаза, тот же нос, что и у меня, но это не я. Сумасшествие какое-то. Я похудел, таким тощим я был только в первые месяцы после отцовой гибели. Кормят меня теперь от пуза, но много есть не получается, желудок сжался до размеров грецкого ореха, и каждое переедание отзывается разрывающей болью в животе.       С Китнисс мне увидится так и не дали, Хеймитч говорит, что первая наша встреча состоится на чествовании победителя, то есть победителей, через несколько дней. Хеймитч строго-настрого наказал не искать с ней встреч до обозначенного срока, и по его взгляду стало ясно, что мои порывы увидеть союзницу не сослужат добрую службу ни мне, ни ей. На мой вопрос о том, почему я не могу ее увидеть прямо сейчас, Хеймитч снова посмотрел на меня, сжав губы и слегка прищурив глаза так, что мне показалось, что он видит меня насквозь. Поэтому к этой теме я не возвращался и в клинике ее не искал. Все надежды были на сегодняшний день, потому что нас перевезли в наши апартаменты на двенадцатом этаже, но и им не суждено было оправдаться. Почти сразу меня заперли в своей комнате и сказали, что еду и одежду мне принесут, и настойчиво «попросили» не покидать свои покои. Кстати, из лечебницы до апартаментов меня привели трое миротворцев и они же заперли в комнате; похоже, ситуация действительно серьезная, и, если честно, мне самому немного страшно от того, что мы с Китнисс натворили. Хотя, фактически, виноваты-то не мы, мы готовы были подчиниться их правилам и расстаться со своей жизнью.       Самым приятным во всей этой кутерьме была встреча с Порцией. Она навестила меня буквально через несколько часов после Хеймитча. Ворвалась в мою палату ураганом, грозящим снести все на своем пути, и сжала меня в горячих объятиях. Она плакала и смеялась, целовала и все время говорила, что верила в меня, что знала о том, что мы с ней обязательно встретимся. К такой эмоциональной встречи я не был готов, я чувствовал от этой маленькой женщины материнскую заботу и был ей за это невероятно благодарен. Она навещала меня каждый день, а сегодня утром пришла в мою комнату на завтрак и пообещала прийти на обед и обговорить со мой образ на коронации победителей.       В дверь постучали. В комнату вошла Порция, в сопровождении безгласого и одного миротворца, не удивлюсь, если последние постоянно охраняют вход в мою комнату. Безгласый держал на руках поднос с обедом на двоих. Как только за остальными закрылась дверь, Порция начала заботливо расставлять угощение на журнальном столике. Мы расположились прямо на полу. Порция не задавала вопросов о моей жизни на арене и никогда не спрашивала о наших отношениях с Китнисс, чаще она говорила сама, позволяя мне размышлять о своем будущем, лишь иногда спрашивая о моих братьях или родных краях. Сегодня разговор шел о том, как изменится наш дистрикт после победы. Двенадцатый не избалован победителями, последним был Хеймитч, почти двадцать пять лет назад. Едва мы приступили к трапезе, в дверь снова постучали, на этот раз в комнату вошла Эффи, расфуфыренная как всегда. Мы с ней встречались только один раз, после того, как нас забрали с арены, в то время, когда я покидал здание лечебницы.       - Эффи, присоединяйся к нам, - пригласила Порция.       - Ох, нет, спасибо, я только что обедала у Китнисс, а двух обедов это платье не выдержит, - она улыбнулась. – Я зашла дать Питу наставления по поводу завтрашней коронации.       Эти нескончаемые советы сведут меня с ума. Жду не дождусь, когда окажусь дома, в лесу с Агнессой, где не нужно заучивать тексты и расточать фальшивые улыбки. Еще несколько дней - и мое терпение иссякнет. Но я натягиваю на лицо смеренный вид:       - Я могу есть и слушать одновременно.       Эффи кивает и начинает явно заготовленную речь о том, во сколько мне следует проснуться, когда придут стилист и ее помощники, во сколько нам следует быть готовыми к транспортировке. Порция кивает в такт ее словам. Эффи сообщает о том, что количество миротворцев, участвующего в сопровождении победителей, а также присутствующих во время церемонии, утроено. При последних словах Порция, опускает взгляд, обдумывая какую-то мысль.       - Почему так много? – слова срываются быстрее, чем я успеваю закрыть рот.       Эффи медлит, когда она все-таки отвечает, ее голос звучит выше, чем обычно:       - Прецедентов тому, что вы устроили на Голодных Играх, еще не было. Они просто перестраховываются. На этом вроде бы все, тебя будут спрашивать о том, что было на арене, как ты выжил, что чувствовал. И еще, будет много вопрос о Китнисс и вашей любви, но здесь мне тебя учить не надо, твое сердце подскажет тебе правильные ответы. Послезавтра вы отправляетесь домой, и в следующий раз мы встретимся через полгода, во время тура победителей. Но до отъезда мы еще увидимся, - подмигивает она. – Вечером к тебе зайдет Хеймитч, а я оставляю тебя в руках твоего стилиста.       Она разворачивается, эффектно взмахнув подолом платья, и удаляется под вездесущим оком миротворца.       - Тебе страшно? – спрашивает Порция, едва дверь закрывается. – Оттого, что тебя заставят снова пройти через весь тот кошмар.       Аппетит исчезает мгновенно, я опускаю пальцы в ковер, в надежде, что его мягкий ворс, заставит меня понять, что я больше не на арене, а у себя в комнате. Но это не помогает, самым большим испытанием была вчерашняя ночь, пока я был в лечебнице, меня кололи снотворным, и ночи обходились без сновидений, но вчера никаких лекарств не было, и пришли они... сны, точнее кошмары.       Реальность и подсознание смешались в одну ужасную картину, я видел отрывки о том, как убил парня из первого дистрикта, того, что поймал Китнисс в ловушку, но едва он умирал, появлялось чудище из воды, и начинало рвать меня на части, под истошные крики Китнисс. Я просыпался в холодном поту, шел в душ, затем возвращался и снова засыпал, пока очередной кошмар не вырывал меня из плена забытья. Это происходило раз за разом, так что едва ли я проспал больше двух часов в эту ночь.       Я молчу слишком долго, поэтому Порция продолжает:       - Вам покажут трехчасовой фильм о жизни на арене, о смертях, о вас. Я не знаю, чем тебе помочь, этой обязанности тебе избежать не получится...       - Я знаю, переживаю за Китнисс, - вру я. – Боюсь, у нее там случится истерика.       - Ты будешь рядом, чтобы успокоить ее, теперь она не одна, ты всегда будешь рядом с ней, - от этих слов мне становится не по себе, я вздрагиваю. До конца церемонии я буду молчать, но по приезду домой, я ей все объясню. О том, что моя любовь к ней – это игра, разыгранная перед публикой, для того, чтобы довести ее до победы, чтобы получать больше еды, чтобы встречать меньше опасностей на пути. Она поймет, ведь теперь оба из нас живы, и нам ничего не угрожает. Мы можем быть друзьями, я даже могу в лес ее сводить и познакомить с Агнессой. Последняя мысль меня немного веселит, это будет эпичное знакомство.       Мы еще сидим некоторое время, пока Порция рассказывает мне о костюме, который она подготовила, и о том, сколько раз она его перешивала, чтобы подогнать под мой нынешний размер. А затем она уходит, обещав вернуться завтра утром.       Все оставшееся до ужина время, я бесцельно слоняюсь по комнате, мысленно готовлю себя к фильму о наших Играх, к реакции Китнисс. То, что ее так долго скрывают от меня, начинает беспокоить. Если бы на это не было причин, мы бы давно уже поговорили и выяснили, что к чему. В общем, когда на ужин ко мне приходит Хеймитч, я настолько взвинчен, что, не дав ментору поздороваться, начинаю забрасывать его вопросами:       - Где она? Почему ты ее от меня прячешь? С ней все хорошо? Она хоть жива?       - Успокойся, парень, - Хеймитч кладет руку мне на плечо в успокаивающем, как ему кажется, жесте, но меня это только больше раздражает. – С ней все хорошо, она жива-здорова, и так же неистово хочет тебя увидеть и задает похожие вопросы, вы прям как две половинки одного целого, – он улыбается.       У меня раскрывается рот от удивления и возмущения, ведь Хеймитчу, как никому известно, что ни о какой любви с моей стороны и речи быть не может, я ведь сам ему рассказал о том, почему хочу спасти ее жизнь. Хеймитч, опережая мои возражения, обнимает меня, и начинает быстро шептать; от него совсем не пахнет алкоголем, и это настораживает:       - Ты будешь играть безумную любовь на церемонии и после, если хочешь жить сам, и видеть в целости своих близких. Ты одурачил капитолийцев и распорядителей, сломав их правила, а эти правила держали в узде все дистрикты, ты бросил им вызов, а такого они не терпят. Так что тебе до конца жизни придется играть по уши влюбленного парня, который готов был пожертвовать жизнью ради любимой. Ты меня понял, парень? – последние слова доносятся словно издалека. Ментор опускает меня и уже громко произносит. – Как ты отощал, парень! Тебе надо больше есть.       Он говорит то, чего я так боялся, всю жизнь жить по чьей-то указке, не иметь права на какой-нибудь выбор, играть роль: любящего жениха, верного мужа, счастливого отца. Хеймитч, похлопывает меня по спине:       - Пит, с Китнисс все хорошо, не переживай, завтра ты ее увидишь, убери это выражение со своего лица, на тебя ведь люди смотрят, - на последнем предложение он крепко стискивает мое плечо.       И это не просто слова, я чувствую, нужно читать между строк, он хочет сказать, что даже в этой комнате мы не одни, за нами следят, и если я хочу сохранить жизни нам троим и нашим семьям, тогда я должен вести себя правильно.       - А она знает? – спрашиваю я и по взгляду Хеймитчу вижу, что он понимает, что речь идет вовсе не о коронации, или моем желании ее увидеть.       - А ей не нужно об этом говорить, она уже готова... Она с детства знает, в каком порядке проходят церемонии.       Он уходит спустя полчаса, обговорив порядок проведения шоу и оставив меня с тяжелыми мыслями.       В эту ночь я тоже почти не сплю, если мне не снятся кошмары, тогда мучают размышления о будущем. Я ведь все спровоцировал, сам хотел, чтобы нас считали парой, и большая ли это плата за сытое будущее. Китнисс хорошая девушка, милая, надежная. Может быть со временем я смогу ее полюбить, мы провели с ней почти месяц на волоске от смерти, а такие события сближают покрепче долгих поцелуев и встреч под луной. К тому же, она меня любит. Я всегда надеялся, что сам смогу выбирать себе жену, или захочу ли я жениться вообще, а теперь выбора у меня нет - и это угнетает.       Когда в очередной раз я просыпаюсь, после кошмара, в котором Рыжая, из пятого дистрикта, горит заживо, сдирая с себя кожу, на часах уже шесть часов. Я принимаю душ и готовлюсь к приему команды помощников моего стилиста. Порция приходит ровно в семь часов, как и обещала. Вся команда очень тепло меня приветствует, и поздравляет с победой. Знали бы они какой ценой она мне далась.       Вместо пылающих костюмов, на мне простая белая рубашка в голубую полоску, и синие брюки.       - Чем проще, тем лучше, – бормочет себе под нос Порция, - без намека на воинственность, – она сморит мне в глаза и кивает, она тоже в курсе нашего положения; к нашим образам подошли очень тщательно. На часах уже девять, и Эффи стучится в дверь, чтобы доставить нас на площадь, откуда будет вестись трансляция.       Я немного волнуюсь перед встречей с моей союзницей, когда выхожу в общий коридор, но Эффи говорит, что мы увидимся непосредственно на самой церемонии, якобы зрители хотят увидеть наше воссоединение воочию.       Площадь забита битком, я стою под сценой, и слышу их гомон, ладони потеют от волнения, а сердце, кажется, вот-вот вырвется из груди. Я ее увижу совсем скоро, и мне нужно показать всем, что я ее безумно люблю. Что же мне делать? Меня охватывает паника, за всеми этими размышлениями о будущем, я совсем не думал о том, как ведут себя влюбленные. Один из работников подает мне знак, о том, что подъемник, скоро вознесет меня на сцену. Я приказываю себе успокоиться и начинаю подниматься навстречу софитам, капитолийцам и Китнисс.       Поначалу яркий свет ослепляет, и я не вижу ничего, но через пару секунд окружающие предметы начинают принимать очертания. Предо мной огромный зал, полный людей, а справа в легком желтом платье стоит Китнисс и щурится. Глядя на нее, никогда бы не сказал, что последние три недели она провела в лесу, питаясь травами и ягодами. Воспоминания о наших скитаниях застилают мое сознание, и меня охватывает невероятное облегчение. Я делаю несколько шагов к ней, но чувствую, что должен бежать, чтобы скорее дотронуться до нее, понять, что это не мираж. И она начинает бежать мне на встречу, наше воссоединение больше напоминает столкновение, я крепко обнимаю ее, отрывая от земли. Я чувствую, что плечо моей рубашки становится влажным, она наверняка, плачет. Такая маленькая и беззащитная. И я, наконец, понимаю, что все сделал правильно, когда решил спасать ее, пусть я не люблю ее, но она должна жить. Человек с таким большим сердцем, как у нее, сделает больше для нашего дистрикта, чем десяток таких, как я.