В плену

Пять часов прошли быстро, слишком быстро, чтобы доктор успел смириться, чтобы смог подготовиться к тому, что ему придется отпустить сейчас Джима, и, возможно, никогда больше его не увидеть. Все это время Джим, обычно активный и не способный сидеть на месте, пролежал, прикрыв глаза, коленом слегка касаясь колена Боунза, находя и давая поддержку этим простым жестом. Доктор не знал, о чем тот думал, не знал, как помочь ему, не имел ни малейшего представления, как подготовить самого себя к тому, что должно произойти. Несколько раз он открывал рот, чтобы что-то сказать и не находил слов. Но и молчание было для них наполнено поддержкой и, пожалуй, так было даже лучше. В тот раз они не попрощались. В этот раз тоже не будут. Послышались шаги за стеной, и Кирк мгновенно вскочил на ноги, словно не лежал без сил несколько часов на холодном полу. Его поза была напряженной, и он едва ли был способен скрыть дрожь. Маккой поднялся следом, собственное тело было словно сделано из ваты, но сердце при этом заходилось в паническом ритме, так, что было больно дышать. Хотелось схватить Джима и спрятать, хотя бы закрыть собой, пусть его самого заберут вместо капитана или убьют обоих. Словно прочитав эти мысли, Джим повернулся к другу. - Обещай мне, обещай, что не будешь вмешиваться, – зашептал Кирк, смотря прямо в глаза. Его взгляд был тверд, но Маккой отчетливо видел там мольбу не о помощи, но о том, чтобы Боунз побеспокоился о себе. - Я не… - Поклянись, Боунз! Поклянись, что сделаешь все, чтобы вернуться. Поклянись не лезть на рожон. – Джим схватил его за плечо. Шаги затихли, и дверь начала со скрипом отворяться. - Джим… - Обещай! – Джим уже кричал на него, встряхивая за плечи, стараясь вырвать признание, глаза горели почти безумием. - Я постараюсь, – прошептал доктор, плохо понимая, что именно обещает. Собственное сердце больно колотилось о грудь, и Маккой готов был сейчас сказать все, что угодно, если Джиму станет хоть немного легче. Четверо мирриалов вошли в помещение, и Джим отпустил Боунза, резко разжав пальцы, словно это прикосновение причиняло ему боль, и отошел на пару шагов. Он выпрямился, встречая тюремщиков с поднятой головой. - Капитан Кирк должен пойти с нами, – без предисловий сказал тот, что стоял ближе всех к Джиму. Кирк подошел к ним - спина ровная, в движениях ни капли неуверенности - и вытянул руки вперед, чтобы мирриал мог надеть на него наручники. Серебристый металл сковал его руки прочно, и один из мирриалов тут же подтолкнул Джима к выходу. Кирк сделал пару шагов и оглянулся на Боунза, посылая ему слабую улыбку, не прощаясь, но обещая бороться. Маккой не выдержал. Пытался взять себя в руки, понимая, что ему нечего противопоставить инопланетникам - ни силу, ни ловкость, ни скорость - но не смог. Неконтролируемая волна ужаса, желание не допустить, уберечь напрочь смыли все его логические доводы. И, не осознавая, что делает, он кинулся вперед, врезаясь всем телом в ближайшего мирриала. Он сумел пару раз ударить противника, попав куда-то в район груди, прежде, чем болезненным ударом в живот его заставили отступить, а затем ударом тонкой ладони прямо по гематоме на плече отправили на пол. В глазах потемнело, и Маккой упал бесформенной кучей прямо на холодные камни, сквозь пелену накатившей боли слыша крики Джима: «Боунз, нет! Боунз!». *** Маккой пришел в себя почти сразу, еще слышались в отдалении тяжелые затихающие шаги стражников, уводящих Джима. Голова кружилась, все тело болело, все его состояние говорило о том, что мирриал задел нерв, когда отправил его в нокаут, и потребуется время, чтобы боль утихла. Но Боунз сумел подняться на ноги, не обращая внимания на сильную боль, и дошел до двери. Он несколько раз ударил ее ладонью, пнул ногой, понимая, что та не поддастся, осознавая бессмысленность своих действий, но не останавливаясь. Кажется, доктор что-то даже кричал, ругался, звал, пока силы не оставили его, и он не сполз на пол, щекой припадая к холодному камню и закрывая глаза. Легкие горели огнем, сердце стучало как безумное, а волна неконтролируемой паники лизала края его сознания, грозя поглотить полностью и без остатка. Такого отчаяния и беспомощности он не испытывал никогда. Тот факт, что Джима увели, чтобы… что он его, скорее всего, больше… больше не увидит, поверг Маккоя в абсолютный беспросветный ужас. Он лежал на полу, не имея сил даже подняться, осознавая свое полное поражение и беспомощность. Связных мыслей не было, только абсолютная пустота, грозящая безумием… Доктор лежал так какое-то время, пытаясь справиться с собой, но в реальность его вернуло самое банальное и приземленное из чувств - ощущение холода. Он замерз, лежа на холодном камне, и, как ни странно, физический дискомфорт вернул ему ясность рассудка. Маккой с трудом заставил себя подняться с пола и сесть, тяжело привалившись к стене. Нужно было вспомнить, как дышать, заставить свое тело бороться. Если он сейчас сдастся, сойдет с ума, то точно не сможет помочь Джиму. Доктор постарался выровнять дыхание, усилием воли заставляя себя дышать медленно и глубоко. Через пару вдохов стало лучше, и в голове немного прояснилось. Контроль возвращался, и приходило осознание собственной ничтожности. Черт возьми, он поддался своим страхам, как какой-то юнец. Это просто недопустимо. Доктору потребовалось еще несколько минут, чтобы привести дыхание и пульс в норму и, наконец, он смог подняться на ноги. Нужно было бороться, искать выход. Маккой в растерянности оглядел камеру, словно только сейчас осознав, что остался один, заново оглядывая свое последнее пристанище. Но камера была все та же, стены поблескивали гладким металлом, каменный пол холодил ноги, а в углу лежала золотая форменка Джима. Маккой тяжело сглотнул. Черта с два, еще ничего не известно, ничего не кончено! Исхван сказал четыре дня, значит, столько времени у них есть, чтобы вытащить Джима. А там уже он, один из лучших врачей звездного флота (никакого самодовольства, так Спок сказал, а это многое значит), сможет поставить капитана на ноги, чего бы ему это ни стоило, и что бы с капитаном ни сделали. На этой мысли Маккой смог продержаться еще немного, но время тянулось ужасно медленно, а неизвестность и бездействие убивали. Он не знал чем себя занять. Маккой не представлял, сколько прошло минут или часов с тех пор, как Джима увели. В камеру никто не приходил - кормить его либо не собирались совсем, либо еще не пришло время обеда. Он не мог сказать. Освещение в камере не было естественным - в металлический потолок были вмонтированы светящиеся ровным светом пластины, и уровень освещенности был довольно высоким. Забыться сном не получалось, сидеть на месте доктор тоже не мог. Он много времени потратил, чтобы изучить дверь и еще раз каждый уголок своей камеры, но не нашел ни одного зазора. Эта видимость деятельности отвлекала, и страшная гнетущая тьма на душе иногда сменялась слабой надеждой, когда природный оптимизм доктора, обычно скрытый за толщей сарказма и злых шуточек, находил доводы бороться и надеяться. Он держался за эту слабую надежду, пока внезапно абсолютную тишину его камеры не нарушил приглушенный толстыми стенами крик. Боунз резко вздрогнул всем телом, очнувшись от монотонного передвижения, и кинулся к двери, молотя по ней руками, словно именно теперь она обязана была отвориться. Орал Джим - Боунз бы его ни с кем не перепутал. И это был крик боли. На своем веку, в силу профессии, чего он только не наслушался. Мольбы о помощи, стоны отчаяния, крики боли. Такой нестерпимой, что выжигает все разумное из человека, оставляя лишь оболочку, тело, корчащееся в агонии болезни или погибающее от смертельной раны. У доктора к подобному даже выработался иммунитет, ибо, реагируя на каждый крик, принимая их близко к сердцу, он бы не помог и половине своих пациентов. Маккой даже тайно гордился этим умением абстрагироваться и делать все возможное, чтобы спасти. Так он думал. У доктора не было иммунитета против криков Джима Кирка. Внутри все оборвалось, стоило ему услышать эти звуки, и все внутри скрутило от желания уничтожить обидчиков, вырвать капитана из их рук, разнеси тут все к чертям. Однако, возвращаясь к реальности, у него не было оружия и не было даже вулканской силы. Джим снова закричал, протяжно и отчаянно, вряд ли он сейчас себя контролировал. Маккой никогда не думал, что его друг может так кричать. Капитан Кирк всегда держался до последнего, не позволяя увидеть свою слабость, не давая понять, что его можно сломать. Издаваемый капитаном звук давал понять, что его достали. Что бы с ним ни делали, было выше сил Джима это терпеть. Маккой осознал, что опять сорвался, что бесполезно колотится в дверь, лишь когда заметил на ней следы собственной крови. Костяшки рук саднили, и на них выступила алая кровь. Боунз отошел на несколько шагов назад и с отчаянием уставился на дверь, осознавая свою беспомощность. Он ничем не может помочь, он даже не может быть рядом с Джимом. Крики тем временем продолжались, то переходя в стоны, то затихая на время. Боунз не мог этого выносить, у него просто не осталось сил. Доктор сполз на пол по стене справа от двери, где не так давно они сидели с Джимом, поднял с пола его свитер и спрятал в него лицо, уткнувшись лбом в собственные колени. Он не мог больше этого слышать. Он молился, чтобы крики не прекращались.