Брань воронья

Анна оперлась рукой об спинку стула и задумчиво прищурила глаза на поднимающийся диск солнца, заплетённый в золотые ветви осеннего леса. Светало. Он, конечно, придёт без позволения и, конечно, будет невыносим. Москве всегда хотелось вынести его ногами вперёд из дому, но получалось только головой вперёд с балкона. В зале послышались лёгкие, шальные шаги Петербурга. Двери распахнулись, глухо ударившись о стены. — Ну, здравствуй, Аннушка. Ты как всегда весьма упитана и здорова. — А ты как всегда в форме, благородный пижон. Москва скрестила руки на груди, ей бы гордиться, что людей в её городе всё больше и больше, но одежда с каждым годом всё сильнее давила. И, как назло, корсеты вышли из моды в прошлом веке. Петер непринужденно окинул подругу заинтересованным взглядом, затем подошёл к окну и отодвинул полупрозрачные занавески: — Знаешь, что мне не нравится в твоём городе? — Удиви меня. — Отсутствие цельной композиции, выдержки в одном стиле. Ты уж не обижайся за грубость, но, знаешь, у кого-то плохое чувство музыки, макияжа, а у тебя нет чувства стиля, дорогуша. Анна ласково вцепилась своими тонкими пальцами в изгиб лампы и, резко выдернув провод вместе с корпусом розетки, швырнула ею в Петра. Тот увернулся от основания лампы, но пропустил хлёсткий удар провода с вилкой. Аннушка была дамой-невротиком и болезненно реагировала на критику, особенно осенью, особенно от второй столицы. — Ух, твой характер такой…ммм…проводной. — Конечно, милый. Моей проводимости позавидовали бы медь и серебро. Москва сладко замурлыкала, рукой нащупывая что-нибудь тяжёлое или хотя бы острое. В итоге Петру пришлось уклоняться от органайзера, который в воздухе вывалил из себя все ручки и острозаточенные карандаши. Получилось не хуже, чем пули дум-дум. — Аннушка! Ну, нельзя так переживать, нервы не восстанавливаются. — Конечности тоже. Когда стол освободился, Москва выдохлась, а Питер почти залез на занавески, она всё-таки поинтересовалась: — Ты чё пришёл-то? — Поговорить. Анна села в кресло и скрестила руки. — Ну, говори давай, что надумал. — А давай построим между нами высокоскоростную железную дорогу? Москва непонимающе уставилась на Питер, а не посоветовать ли ему магний в витаминах? — Так есть же. Чем тебя Сапсан не устраивает? — Это ведь целых четыре часа! Понимаешь? Это так много. У Петра очень странно загорелись глаза, и появилась такая…такая нелюбимая улыбка Москвы. А мужчина тем временем продолжал: — Через четыре часа я так тоскую без тебя, без твоих ехидных фразочек, без твоих пухленьких щёчек… «Осеннее обострение, блядь», — завыла про себя Анна. Только осень и дешёвое пиво превращают интеллигентный город в озабоченного провинциала. Питер же уже уверенно уперся коленом в столешницу и уже полз по столу к предмету своей совершенно бескорыстной и возвышенной любви. — Сгинь, лукавый! Самолёты для кого придумали?! Москва подобрала подол длинной шерстяной юбки и встала на стул, приняв оборонительную стойку. Дверь тихо заскрипела: — А здесь находится кабинет уважаемой… Россия не закончил предложение, торжественно протянутая рука так и замерла в воздухе. Китай позади него учтиво закашлял в кулак. Он и не такое видел на русской земле — бывалый, таким уж не проймёшь. — И что это мы тут делаем? Брагинский втянул Яо в кабинет и прикрыл дверь, скрыв от остальных участников дипломатической миссии самый разгар беседы двух горе-филологов на литературном русском. — Да мы тут расстояние мерим, чтоб дорогу быструю положить… А то грустно и печально нашим жителям друг без друга. Иван недоверчиво приподнял бровь, Москва посмотрела на Питера, тот кивнул, сполз со стола, принял серьёзный вид и выложил свой план. Брагинский послушал, покивал и сказал, чтоб Петр опохмелился кефиром, выспался и пришёл завтра к нему за выговором. Москва потеряла своё чугунное самообладание и мерзко хихикнула, за что была награждена ну уж очень суровым взглядом и мягким приказом явиться на ближайший марафон в полной боевой готовности и чудесной спортивной форме. А то как-то неправильно, что столица не показывает личным примером, как любят жители её города спорт. Анна насупилась, Петр погрустнел, Яо пытался сохранить спокойствие, а Иван радостно подпитался от унижения других и с легким озорством продолжил экскурсию по зданию Кремля.