Брань воронья

      Бойкий морской ветер игриво щипал кожу на руках, превращая 15°C Копенгагена в -5°C Москвы. Такси плавно скользило по светлому асфальту, в окне мелькали маленькие дома с яркими крышами. Лёгкая мигрень истерично билась в черепной коробке. — …город Хельсингёр прозван «городом Гамлета», в своей трагедии Шекспир назвал замок Эльсинором. Теперь тут регулярно ставится эта пьеса. Иван вяло заметил: — Артур был бы в восторге. — Он был тут один раз, только не в восторге. Дания засмеялся, Россия заинтересовано повернул голову. Хенрик, заметив перемену настроения у Брагинского, решил воспользоваться интересом русского: — Знаешь, а мы ведь с ним не очень ладим. — Я бы удивился, если бы «Мистер Консерватор» хоть с кем-то хорошо ладил, — Брагинский отвернулся. Утром — рейс обратно в Санкт-Петербург, и Хенрик настоял на ночевке в замке Фреденсборге, что был неподалёку. Дипломатия не давала повода отказать. — Он бывает неплохим собеседником. Где-то в десятом году двадцатого столетия в Лондоне была выставка Ван Гога, Тулуз-Лотрека, Сезанна и других французских художников той эпохи, мы мило побеседовали о постимпрессионизме. Конечно, не во всём сошлись, но всё же, — Хенрик неуверенно улыбнулся и посмотрел на Брагинского. С русским было тяжело. Очень тяжело. Дания понимал, что ему нужно найти что-то, чтобы понять Брагинского, чтобы всё-таки посмотреть, что за этой цитаделью из титана и аметиста. — Эй, а ведь Иван — это не твоё имя? Россия непонимающе приподнял бровь, Хенрик пояснил: — Ведь тебя крестили под именем Иоанн, то есть Иван? — Брагинский кивнул, дав возможность продолжить Дании. — Но до Крещения твоей страны у тебя должно было быть языческое имя. Его дают при инициации. В отличие от Руси скандинавские правители и простые люди не отказались от своих прежних языческих имен. Эти имена — часть нас самих, отказаться от них, значит прервать связь с предками, потерять честь и достоинство. Вот в Исландии до сих пор меряются родословными аж 11 века, у нас уже не так, другие времена, а всё же… Дания что-то говорил, а Иван пытался вспомнить то, о чём когда-то заставил себя забыть. Это что-то было диким, древним, далёким, но желанным.       «Кровь горячими слезами стекала по шее и губам, въедаясь в кожу. Никогда не было так жарко и так холодно, вокруг всё плясало в дыму, и трудно было понять нить идущих событий. В руках была шершавая чаша, которую он только что опустошил. На ухо жрец шепнул ему имя, а кудесник хлопнул по плечу и сказал: — Боги приняли тебя. Юноша отстранённо кивнул, металлический привкус во рту отдавал неизвестной доселе сладостью предстоящих сражений и походов. Идолы возвышались посередине поляны, дым от жертвенных костров закрывал яркие звёзды, утверждая царство ночи и смерти».       Что тогда шепнул жрец? Иван запрокинул голову, он не мог вспомнить, а мигрень стала ещё сильней от этих бесполезных попыток. И кто он, если не знает своего имени? Он помнил гордость и пламенную решимость этого имени, но не мог вспомнить звуки. Мужчина едва ли помнит руны на камнях и дереве. Помнит, как злилась Ольга, уже принявшая христианство, как не одобряла его участия в обрядах и приносимые жертвы. Но имя? Дания заинтересовано смотрел, как дёргались зрачки полузакрытых глаз. Он спокойно уселся и сам задумчиво посмотрел в окно, для него потеря имени была подобна смерти, какого же самому Брагинскому?