Брань воронья

Где-то в ветвях высоких сосен ухали филины, Ольга отложила пряжу и протёрла окно. Ночной темнотой в душу проскальзывала тревога: — А Ивана всё нет, не по нраву мне это. Девушка поправила русую косу и недовольно поделилась с подругами: — Сколько раз говорила, чтобы не хаживал к этим идолопоклонникам. — Да кто ж их остановит, сколько парней со всех дворов бегут туда, и твой Ванька вместе с ними. — Ой, девки, говорят, ждёт нас больно страшная кара от отвергнутых богов, и новый Господь-Бог не остановит те несчастья. — Молчи, дура. Ольга резко встала, отчего веретено упало из рук и покатилось по полу, и гневно взглянула на подругу. Не найдя поддержки у остальных, она пламенно продолжила: — Коли вывели бы народ из тьмы языческой, да крестили бы по-византийскому обычаю, то сразу бы стала другая жизнь, много краше и лучше. — Так поди, сколько воинов из дружины Святослава окунулись, и что же? Всё равно умирают, как и некрещеные. Может, правы-то были волхвы, не наша эта вера, кому мы покланяться-то должны? Не видели мы бога этого, а наши-то вон — в лесах, реках наших, ходим мы по их полям, и пищу с их земли берём. Девушка возмущенно покраснела, но не нашла, что ответить, и вышла из горницы, не захватив лучину. Внутри красным комком бушевал гнев, ей хотелось отчитать хотя бы младшего брата, который должен её слушаться. Она куда-то шла, не задумываясь, машинально отодвигая серые ветки в тёмном лесу. Вдалеке виднелся другой огонь, который был жизнью среди слабого и бледного света луны — огонь, который подарили им боги. И он же был для неё символом жажды крови, убийств и человеческой жестокости. И этот огонь, как и бог Перун, который даровал его, восхищал её брата. Ольга где-то в глубине души понимала, что его не переубедить, но упрямо продолжала свою битву за светлое будущее их земли. Брат не любил Византию, не верил и смеялся над их постоянными указами и контролем торговли, слабо бунтуя, потому что на большее не хватало сил. Пока не хватало сил. Среди танцующих дикие хороводы она нашла Ивана и выдернула из толпы. На его губах застыла легкая улыбка, а в расширенных зрачках плясали белые и желтые блики. Около губ размазались алые капли крови какой-то жертвы. «Человека или животного?» — устало пронеслось в голове. — Дай вытру, весь запачкался. Девушка натянула белый рукав, чтобы протереть лицо Ивана, но тот гибким змеем выскользнул из её рук, оттолкнув. — Надоела. — Надоела? А кто тебе помогать будет в делах государственных? Вот эти вот? Так у них кроме плясок и песен в голове ничего нет. — Помогать? Так ты сама к власти рвёшься, я тебе как повод нужен. — Да что ты говоришь такое?! Ольга отвесила пощёчину Ивану. — Как пойдём мы со Святославом в твою Византию — иначе заговоришь. Больно гордые и высокомерные стали, не нравится им с нами торговаться, варварами называют, унижают наших торговцев. — Так вы и есть варвары, что правду таить. — Когда треснут ворота Царьграда, тогда и посмотрим, как запоют твои священники и император. Юноша сплюнул и шагнул назад, исчезнув в яркой пляске людей, факелов и цветочных венков. Ольга с грустью посмотрела на красный рукав рубашки.

***

Застывшие зрачки синих глаз казались прозрачными, как лёд, который окружал тело, омываемое холодной речной водой. Губы Ивана посинели, но он не мог сдвинуться с места. Всё кончено. Все те великие походы, что они прошли. Те пиры, что были после. Всё уносилось этой рекой вместе с кровью Святослава и грязью с его брони. Хотелось кричать, отчаяние и боль острыми краями разрезали плоть изнутри. У днепровских порогов почти вся дружина нашла свою гибель. И пусть это были печенеги, но все знали, кто послал их. Гонцы летят в Византию, может, будет пир. Юноша вошёл в ледяную воду, пробираясь против течения к телу. Нельзя было оставлять им его, ведь это его князь. Кто-то схватил за ворот рубахи и стал тащить обратно: — Совсем сдурел, юнец? Уходить надо, печенеги ищут оставшихся, чтобы добить. — Пусти, там Святослав. Мы должны его вытащить и увезти в Киев. Вчера ночью они смеялись, рассматривая оружие с литыми рукоятками в виде туловищ диковинных животных — часть богатой дани от проигравших греков. И мясо на углях было таким вкусным, и они ещё долго лежали рядом, положив сёдла под головы, смотрели на звёзды и говорили о чём-то. А теперь его окаменелое тело лежит в реке, изукрашенное стрелами и мечами печенегов. — Сил тебе не хватит. Хочешь в плен к печенежскому хану? Воин вытащил Ивана за шиворот из воды и протащил какое-то время вверх по берегу. А потом отпустил и сказал: — Свенельд с остатками дружины прорвался через их кольцо, мы с другими пойдём через лес, чтобы догнать его. Хочешь — оставайся, только Святославу ты уже не поможешь, слишком поздно. Иван пошёл за ним, не смея повернуться к реке, чувствуя, что предаёт своего князя. По щекам зачем-то текли слёзы. И всё-таки он обернулся, когда отошёл на приличное расстояние и услышал, как шумной гурьбой тело князя окружили печенеги во главе Кури. Они потащили его на берег, где сорвали одежду, украшения и обезглавили. Говорят, их главный печенег сделал из этого черепа чашу, обитую золотом. Малой группой они догнали остатки дружины и теперь направлялись в Киев, где ещё жены убитых не знали, что стали вдовами. Он жив, но впереди его ждали унижения. Ведь только Святослав мог испугать Византию. Ольга назвала бы это милостью южных господ, она будет рада смерти князя. Смогут ли княжичи стать такой же опорой для Руси, как и их отец? Юноша не знал, ведь младший, Владимир, был под опекой его старшей сестры. А он ведь даже не успел закрыть глаза Святославу, когда убегал. Это грызло душу. ____________________ ●Вторая часть повествует о событиях 972 года.