Помни их имена

Допросы кончились. Алекс всё рассказал. Всё, что мог. Прибавить нечего. Пришлось признать: во Вьетнаме Виктора не было. Алекс лишь воображал его присутствие, а затем дезертировал и в одиночку отправился на остров Возрождения. Алекс убил Штайнера и тем сорвал операцию ЦРУ, которому требовалось во что бы то ни стало Штайнера захватить. Теперь Драгович мёртв, его проект с Новой-6 похоронен в Карибском море. И ничего больше не вырвать из растерзанной головы Мэйсона: числа, Резнов, одержимость Драговичем… Исследователи пришли к выводу, что в Воркуте Алекс был запрограммирован распознавать коды и выполнять команды, но его настройку исказило влияние Резнова. Теперь нет ни Драговича, ни подводной станции, транслировавшей сигналы, ни технологии, значит, и Алекс не более чем отработанный материал. Хадсон всё же не бросил его и добился, чтобы Алекса после всех проверок оставили в покое и отпустили. Именно покой ему был нужен. Безбрежный тихий отдых, многовековое лежание мёртвым кораблём на дне океана. Со службы Алекса уволили, отправили в глубокий запас, но он ещё не скоро выбрался из больниц. Предстояло ещё очень долго спать и лечиться, тысячелетиями собирая из обломков свою память и личность. Первый год был самым трудным. Первый год Алекс только проспал. Сначала с мучительными кошмарами, затем удушающее тяжело и крепко, без сновидений, без сил после пробуждения, без понимания, где он и кто он. Первый год, стоило очнуться, страшно болела голова. Желание было одно — прекратить пытку существованием. Алекс был не в состоянии ни думать, ни действовать, единственное, что он мог — это дотянуться до баночки с таблетками и снова провалиться в чёрную яму, куда его загоняли отчаяние, боль и глухая депрессия, напрочь сбитый баланс гормонов и нейромедиаторов и полнейший раздрай в организме и мозге. Когда мысли всё же стали возникать в голове, первой была мысль о самоубийстве. Останавливало лишь то, что для этого пришлось бы вставать, что-то делать, прикладывать усилия. Потом, когда сил прибавилось, уже не хватило решимости и безразличия. Доктор-психолог, которая билась с Алексом прежде, вновь взялась за его восстановление. Борьба казалась титанической, неподъёмной, но постепенно, крайне медленно, с рецидивами и отступлениями, она была пройдена — на это ушли целые годы. Алекс сопротивлялся, требовал себе наркотического забытья, грозил самоубийством и даже несколько раз пытался – но уже на показ. Доктор уменьшала дозировки лекарств, заставляла его отвыкнуть, давала указания и советы, и рано или поздно Алекс должен был внять им. Рано или поздно ему должно было стать лучше. Алекс сам заметил тень или только уловил в себе обещание улучшения и, поскольку был сильным и стойким, в тот же момент решил, что будет бороться и победит. Он пообещал себе, что пройдёт через всё это и выберется. В нём не было ни чувств, ни эмоций — он разучился их испытывать, но доктор уверяла его, что они вернутся. Алекс не верил, но у него в руках лежала его жизнь, и он, разглядев и проанализировав её, признал, что обязан её исправить, починить, как вверенный ему чудесный механизм, сделать её нормальной, пусть не радующей, но хотя бы полезной, укладывающейся в стандартную человеческую модель. Нужно выздоравливать. Навёрстывать упущенные годы. Получить от жизни что-то хорошее, ведь нечестно и несправедливо будет, если единственным хорошим останутся галлюцинации и обман. День за днём Алекс одерживал крошечные победы. Вставать по утрам не было никакого желания, но он преодолевал себя, твердил, как молитву, что Резнов — не его друг, не любовь, а всего лишь симптом безумия. Его больше нет, и не было, и не будет. Не только свету, что в окошке – как говорили там, в Воркуте, в дикой стране далеко на востоке. Своей работы Алекс лишился. Он знал, что ещё мог бы послужить. Такой отбитый и свирепый пёс как он ещё мог быть убийцей и разрушителем, мог пригодиться своей стране в самых жестоких конфликтах… Но направляемый психологом здравый смысл подсказывал, что это неправильно. Алекс повторял себе: «Ты не должен становиться психом». Если и возвращаться на службу, то только будучи нормальным человеком, достойным доверия сослуживцев, способным оценивать свои действия, различающим, что хорошо, а что плохо. А до этого было ещё далеко. Да и вообще, хватит с него. Алекс отдал родине достаточно. Сколько ещё времени и усилий он потратит на восстановление — неизвестно. А потом, вернувшись на службу, снова травмируется и в один миг лишится всех результатов, и придётся строить своё шаткое здание заново… Нет, он больше не хотел воевать. Через свои труды и боль он научался понимать ценность жизни и здоровья. Алекс слушал докторов, читал книги, восстанавливал физическую форму, ходил на прогулки, натянуто, через силу, встречался с остатками тех, кого когда-то мог назвать друзьями. Удивительное дело, но лучшим среди его друзей оказался Хадсон — не менее отмороженный в плане человеческого общения. На это ушли целые годы. Способность радоваться и находить удовольствие в жизни не возвращалась. Всё вокруг было тоской и огорчением, всё казалось бессмысленным, но Алекс не опускал рук. Доктор подталкивала его к следующему шагу. Если Мэйсон хочет снова стать частью общества, ему нужно вернуться к истокам, к своей родине, к семье. Алекс сперва и слышать не хотел, но со временем признал, что живущее в душе стойкое отторжение — один из симптомов или одна из причин, а может и корень его проблем. Преодолевая неловкость и раздражение, Алекс говорил об этом с доктором. Они пробовали гипноз и психоанализ. Яснее не становилось. Неужели дело только лишь в том, что отец был строг и требователен? Детство Алекса вполне можно назвать счастливым и благополучным, так отчего же он отрицает и открещивается от него? Он не испытывал к родным тёплых чувств, но ведь так было и раньше, до Воркуты. Алекс писал короткие сухие письма матери, изредка звонил, ещё реже приезжал — это всегда было нудной, лишней, мешающей обязанностью. Он плохой человек? Или это просто особенность его характера? Доктор убеждала его, что он должен наладить контакт с семьей. А ещё лучше в семью вернуться, пожить в родном городе, быть может, год, два или все оставшиеся годы. Алекс даже начал подозревать, что начальство дало доктору указание избавиться от него… Эта задача тоже сперва казалась невыполнимой. Алекс плохо помнил период перед Вьетнамом — те несколько лет, что он был одержим поисками Драговича. Тогда скорбное известие едва коснулось сознания: в шестьдесят шестом его мать умерла, а перед этим отец и сёстры безрезультатно пытались до него достучаться. Алекс не пытался заставить себя раскаяться и мучиться угрызениями совести — это не было ему свойственно, да и вины за собой он не видел. Но он старался здраво оценивать ситуацию. От проблемы нельзя отворачиваться, делать вид, что её нет. Всё, что он может исправить, он должен исправить, должен восстановить и сохранить то немногое, что осталось. И на это тоже ушли годы. Алекс всё же поехал в Анкоридж. Он долго готовился, настраивал себя, заранее отбрасывал раздражение и уязвлённую гордость. Алекс не хотел нарочно выглядеть виноватым и унижаться перед отцом, которого и сам в глубине души не мог простить, уже не помня, за какие старые обиды. Всё вышло так плохо и неудобно, как и ожидалось. Смутно знакомый родительский дом не вызвал сентиментальных чувств и прозрений, да Алекс и не надеялся на это. Отец не пожелал с ним разговаривать, даже не пустил на порог. В течение недели Алекс ходил к нему и ничего не получал, кроме «убирайся к дьяволу» и «у меня нет сына», после чего поставил мысленную злую галочку в печальном списке и отправился дальше. Предварительно позвонив, Алекс навестил свою сестру Марион, давно вышедшую замуж и перебравшуюся с Аляски на северо-запад Америки. Они и до воркутинского плена несколько лет не видались — Алекс был целиком занят службой и на семейные праздники приезжал всё реже. Теперь Алекс едва узнал её, сильно изменившуюся или попросту выросшую, замечательно выглядящую в свои тридцать пять — это заставило его рассеяно вспомнить, что за своими терзаниями и сумасшествиями он и сам разменял сорок лет. Жизнь уже пройдена до половины, а может и вовсе пройдена, и ничего у него нет… Лишь лёгкая грустная тень в чертах ухоженного лица напоминала о той тоненькой, почти прозрачной девчушке, что когда-то виделась Алексу непременным атрибутом дома в Фэрбанксе. Для него она была приложением к матери, тихим ласковым дополнением к семейной кругу, симпатичным штришком на картине снежного милосердия. Её комнатка со стенами, обклеенными вырезанными из журналов котятами, с тщательно заполняемыми дневниками на замочках, с игрушечными мишками в самодельно сшитых костюмах — даже странно, сколько нежных свидетельств Алекс находил в своей изломанной памяти, стоило заглянуть на тот глубокий слой, что давно казался похороненным под пеплом и стальной пылью. Любил ли Алекс её? Нет. Едва замечал. А она была тихой, скромной, к тому же младше его на пять лет. Но это, оказывается, не мешало ей боготворить брата, как и отца — героя неизвестных ей войн, недоступного небожителя. Поэтому теперь она плакала, долго осторожно обнимала дорогого брата и благодарила за то, что приехал. Картина полнейшего, типичного благополучия: любезная домохозяйка из пригорода, нарядный дом с лужайкой, бассейном и флагом над крыльцом, гараж с двумя машинами, добродушный золотистый ретривер, такой же добродушный и бесхребетный муж-юрист и двое послушных и воспитанных детей, уже школьников, которых Алекс никогда не видел, но которые тоже росли с тщательно вложенной в их головы уверенностью, что их дядя Алекс — герой. Все были полны уважения и пиетета. Сестра уверяла Алекса, что он может остаться у них на любой срок и даже её муж, прежде видевший Алекса лишь раз, на своей свадьбе, твердил то же самое. Алекс отказывался, но потом вдруг подумал: почему бы и нет. Раз он учится жить заново, нечего прогуливать уроки. В их славном уютном доме Алекс прожил несколько недель. Сестра водила его в кино и в центр города, возила по магазинам, развлекала как только могла и была столь обходительна и деликатна, что Алекс проникся к ней благодарностью и, сам того не ожидав, почувствовал себя хорошо и спокойно. Муж сестры, пыхтя и краснея, раз пригласил его на рыбалку, но толку не вышло, темы для беседы не нашлось. Робеющие в присутствии Алекса племянники сопровождали его в прогулках по окрестностям, дважды они вместе ходили на выходные в небольшие походы по туристическим тропам в ближайший заповедник, с ретривером, палаткой и разводимым по всем правилам костром. Видимо, мать подучила их: они ни о чём Алекса не расспрашивали и вели себя безупречно. Алекс прежде с детьми не сталкивался, разве что, с теми, вьетнамскими и африканскими чумазыми детёнышами из бедняцких деревень, которых убивал, случайно или не совсем случайно. Конечно, он не хотел этого, но на войне за всеми пулями не уследишь. Гибнут враги, гибнут женщины и дети. Интересно, если бы Марион узнала, в чём состоит его геройство, если бы знала, каким психом он был несколько лет назад, отпускала бы она с ним своих драгоценных детей? Кто может поручиться, что сейчас он в порядке и контролирует себя, что у него внезапно не съедет крыша, и он, способный убить человека голыми руками… Нет. Это была другая жизнь и другие дети – отважные скауты, холимые и лелеемые, выращиваемые в достатке и изобилии. Умному мальчику в больших очках тринадцать и красивой бойкой девочке одиннадцать — оба похожи на мать, а значит, похожи и на него, Алекса. Их широко открытые добрые глаза, чистые души, светлые волосы и мягкие ладошки… Если бы пару лет назад… Да что там, если бы десять, пятнадцать лет назад Алексу кто-то сказал, что он будет комфортно себя чувствовать в обществе детей — он бы посмеялся. Он никогда не хотел своей семьи, жены — деспотизм отца заранее отравил тягу к семейной жизни. Да и вообще, как думать об этом после Резнова… Впрочем к Виктору у Алекса была не любовь, а безумие. Это прошло, это излечено. Это не делает Алекса гомосексуалистом или закоренелым холостяком, не перечёркивает для него такие понятия, как семья, жена и дети… А как же Фрэнк? Вудс погиб во Вьетнаме, пропал без вести. Хадсон говорил, что его тело не нашли. Возможно, он оказался в плену. Возможно, когда-нибудь он вернётся, так же как Алекс вернулся из неизвестности. Но ведь и это не лишает Алекса права завести семью. Алекс ведь не любит его… То есть, любит, конечно, как друга, как брата. Теперь, через боль припоминая замутнённые безумием годы, Алекс понимал, как много Фрэнк для него сделал, скольким пожертвовал. Алекс был благодарен, но ведь это был долг дружбы. Алекс и здесь не чувствовал своей вины. Разве он виноват, что в Воркуте его пытали, что Виктор снёс ему крышу? Алекс был болен, и Вудс, как верный товарищ, поддерживал его. Алекс сделал бы для него тоже самое, и, если Фрэнк ещё вернётся, сделает. Другое дело, что чувства Вудса были более, чем дружескими. Алекс и прежде, давно, до Кубы об этом догадывался — Фрэнк был болезненно привязан к нему и, наверное, сам этого не осознавая, порой выдавал свои потаённые пристрастия. Но их дружба осталась бы в рамках невинной дружбы, если бы Алекс мог стеречь свои границы. Но Алекс сам снёс их все, спутавшись с Виктором. Фрэнк благороден и честен, он не воспользовался бы слабостью Алекса, но ведь Алекс сам… Была ли между ними физическая близость? Алекс не мог вспомнить с точностью, не знал, когда именно, но, надо полагать, была. Иногда в сознании всплывали какие-то смутные, волнующие и даже чем-то притягательные — зачем себя обманывать? — картины. Но ведь Алекс был не в себе, а значит, это не накладывает на него никаких обязательств. С какой стати он должен хранить Фрэнку надуманную верность? Потому что один или два раза с ним переспал, не ведая, что творит? Так же, как и с Виктором, это не кладёт запрета на простое человеческое «жениться и завести детей». Алекс ещё вовсе не стар и, несмотря на всё, что было, не дефективен, не испорчен, не отвергнут обществом. Он ещё выздоровеет, и что ему мешает и в самом деле… Но нужно ли это ему? Но чего ещё ему ждать от судьбы… Пусть собственная его жизнь отравлена, но у него ещё есть время и силы, чтобы создать новую — воспитать, окружить заботой и любовью. Если он состоится как хороший отец, его жизнь не пробежит незаметной тенью по лицу планеты, но остается, повторится в другом, более удачливом человеке… Но до этого было ещё далеко. Алекс поехал к другой своей сестре, Дороти. Она в своей жизни пошла иным путём. Она была более смелой и сильной, чем Марион. В своё время она осмелилась перечить отцу, чем тоже вызвала его немилость. Она уехала из дома и выучилась на врача, теперь жила в Филадельфии и своей семьёй обзаводиться не спешила. С Алексом у них была разница в восемь лет. Ни прежде, ни теперь у них не было ничего общего, и она Алекса пожить у себя не приглашала. Каждому своё. Алекс снова отправился в Анкоридж и несколько месяцев потратил на то, чтобы достучаться до отца. Марион его в этом поддерживала, она приезжала и пыталась помирить их с отцом. Марион была единственной, к кому отец хоть сколько-то прислушивался, и после долгих мытарств ей удалось его уговорить. Отец снизошёл до разговора. Алексу претило оправдываться, но пришлось: в плену его свели с ума, он не контролировал себя и не воспринимал реальность. Отец принял его объяснения и путаные извинения, но за многие годы скорбного одиночества его сердце окончательно огрубело. Алекс получил позволение изредка навещать его и ходить на могилу матери. Но ни то, ни другое не приносило ничего, кроме расстройства. Говорить с отцом было только лишь тяжело — он и прежде был строгим и немногословным, а теперь стал угрюмым и попросту скверным стариком. Алекс с большим трудом сдерживал раздражение. В какой бы то ни было помощи отец демонстративно не нуждался, любую попытку сближения принимал в штыки. Но зато оказалось, что их старый дом в Фэрбанксе до сих пор принадлежал отцу. Какое-то время отец сдавал его, но в последние годы желающих не находилось и обветшалый дом стоял пустым. Отец сам предложил Алексу отправиться туда, не мозолить ему глаза и заодно привести дом в порядок. Так Алекс вернулся на родину. По-настоящему и надолго. Это было верным шагом. Давнишняя, потерянная детская память стала заново раскрываться перед ним, и только это наконец тронуло его, пробудило, опечалило и обрадовало. Сначала была долгая дорога через прекрасные зимние леса и горы. Мглистым утром Алекса встретил сонный город его детства. Конечно, за столько лет Фэрбанкс изменился, разросся вширь и ввысь, озарился гирляндами огней и вывесок, но Алекс нарочно сразу отправился в тот район, где проходили его юные годы. Сердце непривычно сжималось, когда он натыкался взглядом на знакомый угол, перекрёсток или перспективу улицы и неожиданно для себя угадывал свой путь до школы, до библиотеки, почты и больницы, до магазинчиков, куда посылала его мама. Всё было мило и трогательно, всё отзывалось пронзительно и тихо, особенно их старый, засыпанный снегом по крышу дом на окраине, показавшийся таким маленьким, что даже не верилось, что в нём умещалось большое семейство. Вернейшая иллюстрация к детству: стена чёрных сосен, изумрудное от всполохов сияния небо в звёздах. Любил ли Алекс всё это? Раньше — нет. Теперь, казалось, любил. Но способен ли он вообще на это чувство? Дом был цел, но отсырел, запустел, покрылся плесенью, зарос паутиной и пылью, отопление, канализация, водопровод — всё пришло в негодность и требовало починки. Работы непочатый край. Алекс был рад взяться за эту приятную, полную сентиментальный открытий работу. Он был не очень сведущ в ремонте, но у него имелся неограниченный запас времени. За выслугу лет Алекс получал денежное пособие, достаточное для приличной жизни. Это было его хранилище, его сердце, его теплица и пасека, его беличье гнездо, которое он с удовольствием взялся приводить в порядок, вычищать, перекраивать под себя, переделывать с пока ещё не берущейся в расчёт, но уже захватившей мыслью — завести здесь семью, прожить мирно и тихо, не оглядываясь, помня, но не вспоминая. Именно это ему было нужно для окончательного выздоровления, возвращения, восстановления: неспешный труд по обустройству, долгое одиночество, белые леса до бескрая, горные хребты на рассвете, лыжные прогулки и бескровная охота — с ружьём только чтобы защитить себя в случае опасности, снежная любовь, ледяное милосердие, ветхая домашняя библиотека, печка и чай… Часто ему теперь вспоминался Фрэнк. С тоской, с печалью и даже с нежностью, ведь не было у Алекса друга дороже и ближе. Виктор не в счёт. И где он теперь? Не верилось, что Фрэнк умер. Но сколько лет его нет… Алекс со своим беспримерным пленением провёл в Воркуте два с лишним года, затем ещё два года скитался по России. А Фрэнк пропал в шестьдесят восьмом, и о нём нет ни слуху ни духу вот уже пять, шесть, семь лет… Алекс изредка созванивался с Хадсоном и спрашивал, нет ли вестей. Их не было. Чем больше проходило времени, тем острее вонзались в сердце запоздалые переживания. Может быть, Алекс сам выздоравливал, приходил в норму, и, вместе с его восстановлением, оттаивала и его человеческая составляющая, за руку ведущая за собой грусть по другу. Всё чаще Алексу приходило в голову, что всё-таки это он виноват в том, что Фрэнк пропал. Да, конечно, война, и Фрэнк тогда поступил по совести, по долгу — пожертвовал собой, чтобы спасти товарища, так же как Алекс сделал это на Кубе. Но не будь Алекс одержим Виктором, он не сбежал бы, как последний подлец. Быть может, после того взрыва, после убийства Кравченко, Фрэнк был ранен и нуждался в помощи. Алекс унёсся без оглядки, даже не подумав о нём, и именно поэтому Фрэнк оказался у врага в лапах, и бог знает, что ему довелось пережить... Фрэнк наверняка простил его, вернее, понял, почему Алекс удрал. Но каково ему было, если он выжил, — знать, что Алекс наплевал на него и умчался, задрав хвост, за своими воображаемыми друзьями. Фрэнк любил его, дорожил им — эта мысль всё острее колола ледяной иголочкой раскаяния, а потом и вины. Алексу не свойственно было терзаться — он своё уже отстрадал. И всё же ночами, ворочаясь с боку на бок на продавленном старом диване, он не мог перестать думать о Фрэнке — вздыхал, чертыхался, ловил в переменчивой памяти беспокойные смутные образы, бередящие его одиночество, и отправлялся бродить по заточению пустого дома, уже не казавшегося таким маленьким, а бывшего наоборот, незаполнимым. Остановившись у окна, Алекс взглядывал в пересыпающее изумрудную пыль небо и повторял себе, что пусть только Фрэнк возвратится, пусть даст о себе знать, и тогда Алекс вернёт ему долг… Виктор лишь изредка виделся в печальных до нечаянных слёз снах о потерях и расставаниях. Отчего-то с годами Резнов всё больше становился похож на Фрэнка, и Алекс, встречаясь с их общим образом во снах, тосковал и любил обоих одинаково. Резнов забывался, оставался далеко позади, истончался и таял и всё-таки иногда напоминал о себе, так же как Алекс иногда находил в глубине души воспоминания о собственном детстве. Как алмаз, оно переливалось разными гранями, и новая картина открывалась только при случайном падении на неё солнечного луча. Так один раз, бродя по городу, Алекс добрался до недавно открытого маленького краеведческого музейчика истории. Один зал был посвящён не таким уж давнишним временам основания и золотой лихорадки, а до других было рукой подать. Школьные годы так далеки, что экспозиция музея рассказывала о них, а Алекс о том и не помнил, а ведь когда-то знал даже слишком хорошо те вещи, что теперь являли чёрно-белые фотографии и потёртые, сжавшиеся от старости предметы. Во время Второй мировой через Фэрбанкс проходил маршрут перегонки самолётов по ленд-лизу из Америки в Россию. Сюда, на военную взлётную полосу приводили самолёты, а в городе квартировала советская миссия, что эти самолёты принимала и уже со своими лётчиками отправляла дальше, через безмерное земное безлюдье и Берингов пролив, навстречу восточному фронту и будущему, исчезающему с календаря дню. Алексу было лет десять, и он вместе с другими мальчишками-приятелями опасливо следил издалека за таинственными чужаками, говорящими на непостижимом грубом языке. И враги, и союзники одновременно, они казались огромными в своих круглых бушлатах, казались жестокими и дикими — уже тогда. Конечно, среди них не могло быть Резнова. Конечно, Алекс, как и прочие, был напуган в школе и дома страшными россказнями и наказами не приближаться ни к кому из них. Но ведь тянуло, разве нет? Пока собственный отец пропадает где-то в Соломоновом, Коралловом, Филиппинском море, урвать у коммунистического чудовища с другого конца земли — не такого уж географически далёкого — военный сувенир, гильзу или складной ножик, или хотя бы улыбку, кивок, хотя бы пристальный взгляд невыносимо светлых волчьих глаз нежнейшего оттенка — как розоватые облака на рассвете, как лепестки сирени… На чердаке своего дома, в тайнике между стропил Алекс отыскал заржавевшее старинное сокровище — маленькое щербатое лезвие, потемневшая стальная рукоятка с неразличимым узором и стёршейся надписью… Ветер. Север. Резнов. Похожие слова. В звёздах и полосах Виктор снился всю ночь. Но понимая, что ничего хорошего из этого не выйдет, Алекс не разрешал себе увлекаться русскими воспоминаниями. В нынешней его жизни мало что происходило, но ему было достаточно. Привыкнув и слившись с местностью, он стал выходить в город. В магазинах, в каких-то общественных заведениях он начал знакомиться и заводить неумелые разговоры с людьми. Удалось отыскать нескольких своих одноклассников и уличных приятелей. Компания подобралась не самая изысканная — в Фэрбанксе оставались те, кто не сумел сбежать из этого медвежьего угла. Молодёжи было мало, хотя Алекс уже не входил в её число. Досуг местной элиты составляли посиделки с пивом, охота, игра на бильярде в баре или драки и неловкие танцы там же, в баре, под магнитофон. Всё это было ново и странно лишь в первый раз, а на второй — уже тоска зелёная. Но Алекс, сам пока смущаясь своих невероятных, наполеоновских, макиавеллевских прямо-таки планов в первый же свой поход на танцы приметил девушку. Кристину. Они не были прежде знакомы. В Фэрбанкс её занесло недавно, ветром бессмысленных переездов вслед за кем-то или в побеге от кого-то. Она не хотела рассказывать о своём прошлом, Алекс тоже. Оба считали прошлое тёмным и не слишком приятным. Кристину жизнь успела помотать. Весело охмелев от первой же бутылки пива, она, словно угадывая, выложила Алексу то, что он надеялся услышать: ничего позади и ничего впереди, нечего терять, ничего нет, как будто ничего и не было, предел её желаний и планов на дальнейшую судьбу — осесть где-нибудь, хоть даже в этом славном городке, обзавестись домом, мужем, ребёнком, собакой и считать свою жизненную программу на том исполненной. Тем же вечером во время медленного танца, она висела у Алекса на шее, рассказывая ему на ухо что-то дикое и беззаботное. Он проводил её до гостиницы, вёл себя как истинный джентльмен и получил в награду весёлый чмок в щёку. На завтра Алекс пригласил её в кафе и, сам себе удивляясь, пошёл под сияющим малахитовым небом домой почти счастливым. «Почему бы и нет?» — удивлённо твердил он себе: «Она, конечно, может оказаться кем угодно — преступницей, аферисткой, обманщицей, но ведь и я могу оказаться кем угодно — долбаным психом, убийцей, секретным агентом ЦРУ в глубоком запасе…» На следующий день они встретились и всю неделю провели вместе. Кристина была общительной и лёгкой на подъём, болтала без устали, так что неловких пауз не возникало. Оказавшись у Алекса дома, она всему с чуть деланной наивностью восхищалась. Тут же выяснилось, что она хорошо готовит и обожает вести хозяйство. Алекс же покорил её тем, что не спешил затащить в постель и на её взгляд был умопомрачительно симпатичен. Окончательно решил дело осторожный рассказ Алекса о том, что раньше он служил в ЦРУ, воевал во Вьетнаме и даже побывал в плену. Кристина же поведала типичную историю про отца-деспота, побег из дома, неудачное замужество, неудачную карьеру актрисы, перетёкшую в карьеру танцовщицы, ещё одну несчастливую любовь, перетёкшую в бандитские разборки, заставившие её сбежать, и хоть теперь опасность миновала и истёк срок давности, она по привычке продолжает бежать. И вот она здесь, в свои кокетливые «немного за тридцать» — неунывающая, живущая сегодняшним днём в свете ещё не угасшей, но уже померкнувшей красоты. Да, она была красавица, и Алекс, и без того не имевший завышенных требований, безоговорочно это признал. Алекс ещё сомневался, стоит ли ему заводить семью. Одно дело мечтать о ней, а другое дело — получить. Пугала не возлагаемая ответственность, а бесповоротность шага. Для него закроется путь назад, к той жизни, в которой он когда-то находил призвание — работа в ЦРУ, войны, задания, разгоняющий кровь адреналин и осколочный ветер, бьющий в горящее от погони лицо. В той жизни осталось всё, что было ему когда-то дорого — Резнов и Фрэнк — не так уж много. С момента исчезновения Вудса прошло уже десять лет, так можно ли перестать его ждать? И в самом ли деле Алекс ждёт его, в глубине души на что-то надеясь? На то, чтобы вернуть ему долг? Или на иное: что в нём обретёт Виктора, или что в Викторе когда-то узнал его — «вспомнила тебя душа моя…» Что, если однажды Алекс заскучает в домашней рутине, затоскует в кругу осточертевших мелочных забот? Из этого плена сбежать уже не получится, сколько не рвись. Что, если он потеряет себя прежнего (сокровище тоже не большое), опустится, отупеет и однажды разочаруется в сделанном выборе, пожалеет, что не погиб в бою в пределе Африки, в конце концов сопьётся, как многие здесь? Это вряд ли ему грозит. К сожалению или к счастью, но и Алексу не избежать участи повторения родительской судьбы — он стал и ещё больше станет копией своего отца. Значит и ему предстоит быть деспотом, запугать домашних и в итоге возненавидеть весь свет? Нет, этому тоже не бывать. Алекс не питал иллюзий насчёт того, что обретёт в семье счастье. Счастьем были лишь промелькнувшие в воркутинской весне минуты… Алекс не любил свою Кристину, она тоже его не любила, но им было комфортно в тихой гавани. Не обременённые сильными чувствами, они оба готовы были идти на уступки и компромиссы, многое прощать и на многое не обращать внимания. Так Алекса нисколько не заботило её близкое общение с соседями и другими мужчинами, а она не тревожила Алекса без надобности. Они ничего друг от друга не требовали и потому не боялись остаться разочарованными. В семьдесят восьмом они поженились. Алекс занялся частным ремонтом машин и техники, на тягаче вытаскивал увязшие в снегу автомобили, вывозил туристов на охоту. Кристина готовилась стать матерью. Им радостно было вместе подбирать сотни милых вещей для малыша, обустраивать детскую — ту самую комнату Марион, со стен которой Алекс бережно снял пожелтевших и съёжившихся газетных котят — лишь для того, чтобы эту стену обклеила новая смена. Для собственной подготовки и для того, чтобы у ребёнка сразу появились друзья, они завели щенка и котёнка. Алекс всё реже задумывался о том, как это не похоже на него, как странно — после прежней отчаянной жизни он стал таким простым и домашним… Не то что бы характер его изменился. Нет, Алекс был и остался суровым и нелюдимым, в городе у него друзей не было и он не нуждался ни в чьём обществе. Но приветливый нрав жены компенсировал его угрюмость. Рядом с ней, ради её женского подвига, Алекс старался всегда улыбаться. В начале семьдесят девятого родился Дэвид. Забирая жену из больницы, в первый раз держа закутанного крохотного ребёнка в, слава богу, отвыкших от оружия, чистых и мягких руках, Алекс уже готов был поверить, что всё это необычайное происходит с ним. Теперь уж точно нет пути назад. Сколько прекрасной ответственности легло на него — воспитать, вырастить, сделать из живого комочка плоти человека, равного себе. Сколько предстоит этому человеку и Алексу в нём, как хорошо, как утешительно, что теперь они есть друг у друга… Маленький мальчик, здоровый и крепенький, уже сейчас непостижимый в своих младенческих таинствах и обещаниях будущих взрослых тайн — Алекс будет любить его, будет жить ради него, будет всегда ему улыбаться, кроме, конечно, тех моментов, когда необходима строгость. Иного не надо, иного не дано. Тогда в это верилось. Он появился. В положенные часы Дэвид плакал и требовал внимания. Алекс разделял заботы жены, во всё хотел вникать, во всём участвовать, всë знать и уметь. Не хотелось терять ни минуты из этого разворачивающегося на глазах волшебства становления. Слишком часто сердце стискивало волнением — всё ли хорошо, не болен ли, не проснулся, не ушибся, не выбивается ли в своëм очаровательном развитии из тысячелетиями выверенного графика. То, как сжималось сердце, как бывало тревожно и как тепло смотреть на него, мирно спящего, дрыгающего лапками или издающего милые, безмерно радующие звуки — это, это было настоящим счастьем, а вовсе не прошлые ошибки. Даже если бы ничего больше в жизни не было, кроме этого жадного, восхитительного и ужасного зверëныша, Алекс был бы доволен жизнью… Но в один из самых светлых и холодных дней раздался долгожданный и уже не ожидаемый звонок. Хадсон сообщил, что Фрэнк Вудс наконец вернулся.