Помни их имена

Мэйсон ещё долго тревожно оглядывался, замирал и прислушивался, словно ждал какого-то знака, словно не хотел верить, что привидевшаяся сказка навек ускользнула. Всю долгую дорогу домой Фрэнк не умолкал, постоянно обращался к Алексу, теребил его и держал крепко, не давал остаться наедине со своими мыслями, ни на минуту не выпускал его из поля зрения, а когда самому нужно было хоть немного поспать, просил Хадсона присмотреть за ним. Мэйсон был прежний, родной, любимый, обожаемый, но что-то подсказывало, что доверять ему теперь нельзя. Может быть, так же, как он улизнул в шестьдесят третьем, чтобы убить Кеннеди — хотя казался нормальным, так же он исчезнет и сейчас, ради ещё более безумной иллюзии… Да, порой казалось, что Алекс только и ждёт мгновения, чтобы сбежать из-под надзора друзей. Куда, зачем? Некуда и незачем, но ревнивое злое сердце доносило подлый ответ: разыскивать этого злодея, которого Алекс принял за Виктора. Мэйсон до сих пор пребывал в этом скверном заблуждении. Он был смятён и растерян, словно весь его мир перевернулся. Он ехал на лошади, уронив голову, шёл понурившись, в машинах сидел, глядя на свои колени, но иногда вдруг вскидывал лицо и обращал беспокойный, жарко тоскующий взгляд вдаль. На его лице написано было волнение, явное нежелание уезжать из этой забытой богом страны под покровом небес. Фрэнк тут же хищной птицей подскакивал к нему, вцеплялся когтями, хлопал крыльями и возвращал на землю. — Алекс, какого чёрта? Приди в себя! Неужели ты не понимаешь, что это был не Резнов? Он крупно вздрагивал, его обращённый к Фрэнку взгляд медленно прояснялся. Он виновато пожимал плечами, тёр руками лицо, мотал головой. Он был ещё здесь, он ещё не закрылся, ещё слышал и сомневался. — Да… То есть… Я не знаю, Фрэнк… Я пытаюсь рассуждать логически, правда… Понимаю, как это абсурдно. Слишком большое совпадение: он и Кравченко в один день, в одном месте — неправдоподобно. Из-за Кравченко я действительно мог слететь с катушек и что-то вообразить, ты прав. Но это мог быть он! Ведь мог? После побега из Воркуты он мог выжить, достаточно предположить лишь это… Ты говоришь, что он мёртв, но чем это доказывается? Драгович мог сохранить ему жизнь, я знаю, когда-то в Царицыне они были друзьями. Он мог сбежать из России и, спустя много лет, оказаться здесь, в Афганистане. Ему сейчас лет семьдесят. Это не так много, он сильный и крепкий… Тогда в пустыне, когда нас избили и выбросили, мне было очень плохо. Голова раскалывалась, я слышал цифры, мне казалось, что я умираю. И тут я увидел его. Узнал его. Не помню, о чём мы говорили, что я ему говорил и что он мне. Но я видел его лицо и слышал его голос. Он называл меня так, как когда-то называл в Воркуте. Да, я воображал его во Вьетнаме, но тогда было иначе — смутно, неправильно, с ошибками, которых я нарочно не замечал, а здесь… Он был настоящим, я уверен в этом. Иначе, зачем ему помогать мне? Думаешь, я, избитый, грязный, был столь хорош, что привлёк внимание совершенно постороннего человека? Вспомни, сколько мне самому-то лет. Что с меня взять? А он довёз меня на своей лошади, привёл в какой-то бедный дом. Он напоил меня, накормил и помог отмыться, обработал мои раны, уложил и лёг со мной… Прости, Фрэнк, я не контролировал себя, не понимал, что творю. Но если я был уверен, что это Виктор, я мог сам… Понимаешь? Я не помню, было ли что-то… Но, наверное, было. Когда я проснулся утром, он уже ушёл. Уехал, его не было в деревне. Выслушивая всё это, Фрэнк скрежетал зубами, но ревность и ярость стоило отложить на потом. Алекс ни в чём не виноват, и злиться бесполезно, но нужно убедить его, что он ошибся. — Верно, Алекс, давай рассуждать логически. Даже если твой Резнов не умер в Воркуте, какого чёрта ему делать в Афганистане? Здесь уже семь лет идёт война с Россией, а у него рожа самая что ни на есть славянская. Никто ему тут не обрадуется. Ты верно говоришь, что это слишком большое совпадение, что он и Кравченко повстречались тебе в один день. Можно предположить, что раз здесь обретался Кравченко, Резнов мог идти по его следу, охотиться за ним, но это глупо. Не могли они тридцать лет друг за другом гоняться. Это появление Кравченко натолкнуло тебя на мысли о Резнове, вследствие чего он тебе привиделся. Дальше. После твоего побега из России прошло двадцать с лишним лет, ты помнишь? Даже если предположить, что Резнов выжил и скрылся, то чем, как думаешь, он занимался все эти годы? Неужели по тебе грустил? Ещё чего. Алекс, тебе промыли мозги в Воркуте. Твоя двинутость на Викторе — только результат психологического воздействия. Резнов, в отличие от тебя, был нормален, ведь так? Он не сумасшедший и он не относился к тебе, как ты к нему. У него в лагере таких, как ты, по десять штук было, разве нет? Через двадцать лет он совершенно забыл бы тебя. А даже если бы он и узнал, думаешь, у него нашлись бы к тебе нежные чувства? Да такие, что он тут же потащил тебя в нору? Сколько, говоришь, ему лет? Я ещё давно просмотрел собранное на него дело, ему сейчас было бы семьдесят три. И в такие годы у него хватает пороху разъезжать по пустыне с моджахедами и развлекаться с кем ни попадя! Более вероятным выглядит тот вариант, что на тебя, обезумевшего, положил глаз какой-то местный извращенец. Я видел его, и Хадсон видел его, этому человеку никак не могло быть больше шестидесяти, это был обыкновенный афганец… Алекс беспомощно качал головой, соглашался, но проходило ещё полчаса, и его слепая вера снова обретала силу. Любой довод Фрэнка он мог оспорить своим печальным упрямством, и Вудс, злясь и мысленно ругаясь, признавал, что и впрямь не может привести по-настоящему железных аргументов. Когда-то в деле, собранном на Резнова в ЦРУ, хранилась крохотная блёклая фотокарточка времён Второй мировой войны, но запечатлённые на ней черты давно ни о чём не могли сказать. Хадсон этого фальшивого афганского Виктора видел только мельком и не мог уверенно судить о его возрасте и национальной принадлежности. Да и какая разница, как выглядел Резнов и как тот бандит? Со стопроцентной — ну ладно — с вероятностью в девяносто девять процентов это был не Виктор, а обыкновенный афганец. Но зачем же тогда этот случайный разбойник полез к Алексу? Что ж, по своей скромности и незнанию Алекс на этот вопрос ответить не решался, но Вудс, даже делая скидку на свою любовь и более чем пристрастный взгляд, мог предположить, в чём тут дел . Фрэнк помнил, каким Алекс бывал во Вьетнаме, когда воображал, что перед ним Виктор: каким податливым, страстным, нежным и послушным. Что за волшебное животное. Он был потрясающим, Фрэнк тогда и сам чуть с ума не сошёл, на него глядя. Если бы не Вудс, а кто угодно другой набрёл на него в джунглях в одну из тех ночей, то был бы по меньшей мере впечатлён. Вот и этот случайный афганец, видя, как перед ним стелются, мог сначала удивиться и посмеяться. Пусть он обыкновеннейший разбойник, но и ему могли быть не чужды чуткость и доброта, а может и безрассудность, и несвойственное великодушие, а может и пристрастие к своему полу, кто знает? Быть может, эта нелепая, вспыхнувшая из ничего страсть его тронула и позабавила, напомнила ему о чём-то, поманила, а поводов отказаться не нашлось. Он решил сохранить сумасшедшему американцу жизнь, а потом, когда Алекс сам к нему полез, он лишь воспользовался ситуацией и позже пожелал остаться великодушным до конца. Почему бы и нет? Всё логично. Из деревни этот бандит уехал рано утром, и момент был не лучшим, чтобы расспрашивать его приятелей о нём. А потом его приятели остались позади. Алекса, Фрэнка и Хадсона, как и было обещано, доставили в маленький городок, где им удалось выйти на связь со своими. Разбойникам заплатили и навсегда распрощались с ними. Фрэнк зорко присматривал за Мэйсоном, следил, чтобы он не вздумал поговорить с ними, пока ещё есть такая возможность, — не выспросил у них, кем был и где искать того афганца, которого он принял за Резнова. Вскоре был организован ещё один переезд, затем они перешли через границу, вертолёт, самолёт, американская военная база, вновь перелёт, и вот они дома… Вернее, домой возвращаться рано. Дело ещё не закончено. Ещё до того момента, как они вернулись в Америку, о Менендесе снова заговорили. Видимо, кому-то наверху было очень важно как можно скорее расправиться с ним — даже более важно, чем Фрэнку. Руководство ЦРУ поспешно взялось за разработку нового плана по его устранению, и возможность вскоре представилась. Удалось выяснить, что Менендес сидит у себя в Никарагуа, в собственном обширном поместье, на территории, полностью подконтрольной его наркокартелю, сравнимому по численности и вооружению не просто с бандой, но с маленькой армией. Местное население, почти полностью вовлечённое в наркооборот, их поддерживало. Чтобы одолеть их, пришлось бы устраивать полноценное нападение на страну, а пойти на это ЦРУ пока не было готово. Но удалось подкупить политического деятеля из соседней Панамы, главнокомандующего национальной гвардией — Мануэля Норьегу. Между этими двумя государствами существовали свои старые конфликты, опираясь на которые, можно было санкционировать точечное вторжение. Норьега мог использовать армию Панамы для этой своей личной, а вместе с тем и государственной цели. В обмен на Менендеса ему обещали баснословную сумму. Он должен быть организовать атаку и подавить местную оборону, схватить Менендеса и передать его в руки ЦРУ. Агенты же ЦРУ должны были присутствовать, контролировать процесс и помогать, не оставляя при том следов американского вмешательства. Отправляясь на эту миссию, Фрэнк был по-прежнему не здоров. Он ещё не отошёл после ангольского плена, в Афганистане ему тоже крепко досталось. Всего пара недель дороги, и вот снова нужно лезть крокодилу в пасть и идти за Менендесом. Вудс всё ещё горел желанием уничтожить врага и нарочно старался себя распалить, но в глубине души уже утихал. В эти дни гораздо больше беспокойства ему причинял Алекс. Если бы след Менендеса затерялся, если бы Менендеса невозможно было вычислить, то Фрэнк, для вида побушевав, на время смирился бы с этим. Лучше бы поехать на Аляску, подлечиться самому и вылечить Алекса — присмотреть за ним, вернуть к знакомой и милой домашней реальности, убедить его, что Виктора нет, не было и уж точно не будет. Рядом с Дэвидом Алекс скорее придёт в себя и выкинет из головы губительные русские глупости. Пусть бы уж лучше он вовсе оставался на Аляске и больше не работал на ЦРУ. У них что ни миссия, то провал. Они уже и так слишком долго ходят по острию ножа. Они связались с опасным врагом, в то время как сами уже не те, что прежде. Рано или поздно это закончится смертью. Для себя Фрэнк не просил иной участи, но Алекс должен был вернуться домой и провести долгий и светлый остаток благочестивой жизни вместе с сыном. На Аляске ему будет хорошо, а главное… Фрэнк сердился на себя за это паникёрское, жалкое и малодушное главное. Может, он сам ошибается и все его терзания это лишь ревнивая паранойя, уязвлённость собственника: как ни крути, Алекс ему изменил. Да, тут не на что обижаться, нечего прощать, нужно только забыть. Забыть и снова вернуть Алексу полное доверие, пусть с усилием над собой, но поверить ему и признать, что бояться нечего, что он никуда не убежит… Но всё же в голове роились тысячи терзаний. Тревога грызла сердце. Сложно было себя переубедить. Беспечность в этом вопросе была бы фатальной… Главное, с Аляски Алекс никуда не денется. В Афганистане, пока волчий след Виктора не остыл, Алекс, быть может, не вполне сознавая, ещё не придя в себя и оставаясь под впечатлением грозного и прекрасного прошлого, рвался бежать на бесплодные розыски. Он наверняка удрал бы, если бы сторожа упустили его из виду. И в будущем, кто поручится, что он не сорвётся? На какой-нибудь новой миссии далеко от дома, если ему снова примерещится Резнов, или если Алекс сам решит, что Резнову самое время появиться, — Мэйсон улизнёт, предаст и бросит всё, что ему было прежде дорого, так же, как он это сделал в шестьдесят третьем. Этого Фрэнк опасался и в то же время раскаивался, что подозревает лучшего друга невесть в чём. Когда-то Вудс клялся себе, что всегда будет на стороне Алекса, всегда останется ему верным, даже если Мэйсон окажется запутавшимся предателем, даже если его сведут с ума и насилием внушат ненормальную любовь… Как вообще назвать эту дрянь любовью? Фрэнк ревнует и чувствует себя обманутым дураком, злым и жалким — пусть так, Алекс изменил ему, отдался первому встречному бродяге, и это отвратительно, но это не так уж важно. Куда хуже то, что Алекс не желает расстаться с этой проклятой иллюзией. Он не может, это сильнее его, это психологическая травма — да, для Алекса есть оправдания, но это не отменяет того мучительного факта, что Виктор по-прежнему ему всего дороже. Словно на дворе вновь шестьдесят седьмой. Алекс любит его, Фрэнка, — за их проведённый вместе счастливый год на Аляске Вудс успел в это поверить, сроднился с этой мыслью, слишком чудесной, чтобы быть правдой, и всё-таки истинной. Любовь означала и верность. В этом Фрэнк тоже не сомневался и прежде был уверен, что ни на одного другого человека Алекс даже не взглянет. А если разобраться, что в нём, Вудсе, такого выдающегося и привлекательного? Он был тайно, наверное, даже подсознательно влюблён в Алекса во времена их далёкой боевой молодости, но Алекс этого ничуть не разделял. Если уж на то пошло, Алекс всегда был ледышкой, никто не выжал бы из него искреннего чувства. Фрэнк был его другом, но так и не заслужил его привязанности. Если бы Алекс оставался собой, нормальным, холодным — таким, каким был задуман и воспитан своим таким же холодным и строгим отцом, то он никого бы не подпустил к себе, и уж тем более Фрэнка. Но в Воркуте его сломали и перекроили, и во время кустарной и жестокой операции случайно, по ошибке, по неосторожности, заронили внутрь его распоротой грудной клетки эту странную роковую страсть. Во Вьетнаме Вудс привиделся Алексу в образе Виктора, с тех пор всё и пошло. Фрэнк принял свою любовь, целиком покорился ей, а после вьетнамского плена и вовсе стал от неё зависим. С каждым днём он загорался всё ярче и всё больше верил в истинность их отношений, в их предназначенность друг другу, будто от судьбы не уйти. Алекс ему подыгрывал, но, возможно, все эти последние благополучные и нежные годы Фрэнк всего лишь, по памяти о вьетнамской ошибке, напоминал ему Виктора. Потому-то Алекс и играл в любовь… Но вот по афганской пустыне промелькнул старый призрак, и Вудса словно смыло потоком ледяной воды. Вся хрупкая и нежная конструкция их взаимной любви разлетелась на осколки. Всё верно, Виктор — святое дело, с ним можно изменять сколько угодно, по сравнению с ним Фрэнк абсолютно ничего не значит. Алекс радостно променяет их жизнь на Аляске на одну только надежду чуть более отчётливо увидеть Резнова в ком-то. Снова полностью поверить Алексу — значит не держать его крепко, а отпустить, даже допуская риск, что он улетит безумной птицей. Он унесётся туда, куда его зовёт сердце или съехавшая крыша, и на этот раз едва ли вернётся. Он непременно погибнет в погоне за своей болезненной мечтой, ему свернут шею моджахеды или русские, или в ком ещё он разглядит Резнова, если будет пристально вглядываться… Кому от этого будет лучше? Алекс упьётся своей свободой — превосходно, но ведь это только лишь сумасшествие и бред, нет в этом ничего хорошего. Дэвид останется без отца. Фрэнк останется без любимого и даже больше — без драгоценного супруга, как в великой сердечной тайне его называл. Невелика потеря, так ему и надо, ведь Вудс сам всю эту кашу заварил. Да, такой мелочью как разбитое сердце можно было бы пренебречь, если бы Фрэнк надеялся сберечь своё алчное сердце. Но нет, нарочно уверяя себя в своей искренности, он заботился не о себе, а об Алексе. Вудс твёрдо верил, что с ним Алексу будет лучше, чем одному, чем где-то в бескрайних пустынях или на дне пропасти. Нет, Фрэнк не позволит ему погибнуть. К чему бы Алекс в своей околдованной душе ни стремился, Вудс не выпустит его из рук, не потеряет из виду, а даже если Алекс улизнёт, Фрэнк пойдёт по его следу и рано или поздно отыщет. Никуда Алексу от него не деться. Никакого Афганистана, никаких идиотских иллюзий! Алекс вернётся домой и будет жить как раньше. Ему придётся выкинуть чушь о Викторе из головы — Фрэнк заставит его. Нужно только привезти Алекса домой и вручить Дэвиду, посадить под замок, опутать. От вновь едва не осиротевшего сына Алексу совесть не позволит убежать, а того оправдания, что Фрэнк, дескать, один не справится с Менендесом, больше не будет. Достаточно только убить Менендеса, и точка поставлена. Пусть это дело будет последним — Фрэнк готов был и сам уйти со службы, если это необходимо, чтобы приковать Алекса к дому… Впрочем, раздавая себе эти широкие обещания, Вудс понимал, что лукавит. Хоть он и стар и год от года будет становиться только беспомощнее, но дома ему едва ли усидеть. Пусть так, но на что ему всегда хватит сил — это удержать Алекса от рокового шага. Но пока не было времени даже поговорить толком. Нужно было вновь отправляться в путь, в Никарагуа, снова брать в руки оружие, наносить маскировку, готовиться к бою. Предателю Норьеге отвалили такую большую сумму, что тот обещал всё сделать сам, через своих людей. В поместье Менендеса у него были шпионы, он подготовил ловушку. Сцена разыграна как по нотам: первым делом Менендеса схватили, прямо в его особняке, в комнате, которая, как позже выяснилось, была его святилищем. Его оглушили, вкололи ему усыпляющий наркотик — подозрительно просто. Отряду ЦРУ, в число которого входили Алекс, Фрэнк и Хадсон, нужно было прочесать нарколаборатории, что находились в обширных подвалах под цитаделью его особняка, и собрать информацию об их деятельности. Сам Менендес не был их целью, это Вудса неимоверно злило, но дело есть дело. Хадсон не давал ему сорваться, Алекс прикрывал ему спину. Потом, уже после завершения всей операции, стало ясно, что Норьега смешал все карты и оказался обманщиком. Сперва его люди и впрямь захватили Менендеса — этому были свидетели со стороны американцев. Но незадолго до передачи Менендеса в руки в ЦРУ, ему помогли освободиться и сбежать. Видимо, этим Норьега показал Менендесу свою хитрость и власть и вместе с тем оказал услугу, которую тот едва ли оценил. Пока отряд ЦРУ вёл перестрелку с людьми из картеля, Менендес тоже вернулся в бой. Раненый, одурманенный, бешеный и неустрашимый, весь с ног с до головы залитый кровью, он не чувствовал боли, не замечал ран и пёр напролом, желая во что бы то ни стало возвратиться в свой уже горящий и рушащийся от взрывов гранат и мин особняк. Позже выяснилась и причина его нечеловеческого упорства — отчего он не сбежал, а вернулся в самое пекло, хотя для него это было самоубийством. Полубезумный, озверевший и едва соображающий, что делает, — он хотел спасти свою сестру. Что это за сестра? Она погибла, от неё осталось лишь извлечённое из-под обломков, обугленное и переломанное тело. От взятых в плен подручных Менендеса удалось узнать подробности, которые отравили Фрэнку весь его и без того невесёлый триумф… Детство у Рауля Менендеса было тяжёлое. На его страну и когда-то большую семью нападали землетрясения и всяческие бедствия. Когда Менендесу было лет десять, его отец — единственный оставшийся взрослый родственник, отбывал срок в тюрьме за разбой. Рауль был предоставлен сам себе и сестре-погодке, Жозефине. Как-то раз они, маленькие бродяги, прибились на склад, принадлежавший американской компании. В не лучший день разорённый владелец решил спалить этот склад, чтобы получить хотя бы выплату по страховке. В пожаре Жозефина была страшно изуродована: сгорела вся её кожа, она ослепла, а при обрушении крыши ей переломало ноги. И всё же Рауль, который сам пострадал меньше, вытащил её, и она выжила. Позже вышел из тюрьмы отец, вместе с Раулем они пустились в наркобизнес и, благодаря своей жестокости и удаче, преуспели. Всю дальнейшую жизнь Менендес преданно заботился о сестре, она была единственной, кого он любил, вся его доброта и человечность предназначались только ей, а весь остальной мир получал только ненависть и увечья. Когда Менендес, раскидывая врагов, ворвался в свой объятый пламенем дом, здание было на грани разрушения. Ещё один взрыв гранаты, и крыша бы обвалилась. Менендес пробивался в комнату своей сестры — в тихое и неприкосновенное царство, где он создал тепличные условия, самые умилительные и нежные. Среди игрушек, цветов, париков и нарядных платьев, среди всех тех вещей, которые нравятся девочкам: косметики, заколок, музыкальных шкатулок и фарфоровых фигурок — обитало существо, поддерживаемое лишь бесконечными лекарствами, слепое и немое, едва способное ответить и всё же любившее Менендеса. Никакой другой любви ему было не нужно. Грустно, но, надо полагать, для Менендеса она тоже была игрушкой. Ей не нужны были ни парики, ни платья, её тягостное существование было сплошным страданием, но Менендес не давал ему закончиться. Со всей осторожностью и вниманием он создавал из её увечного пребывания на земле подобие жизни милой девочки. Она была больна, слаба и ничтожна, равно как и то хорошее, что ещё оставалось в Менендесе. Если бы она умерла, он бы окончательно озверел и потерял последний моральный ориентир. Она умерла и он потерял… Снова пожар, завывание огня и падающие перекрытия. Снова Менендес не смог её защитить. Кто-то должен был бросить последнюю гранату. Её бросил Вудс или Алекс — не так уж важно, кто, но дом обрушился, всех завалило. Алекс, Фрэнк и Хадсон, в числе прочих, выбрались, а Менендеса сочли мёртвым. Он был ближе всего к эпицентру последнего взрыва. Так ли уж было важно убить его? Вот, он мёртв, а ничего не изменилось. Фрэнк, так рвавшийся за ним, не испытал удовлетворения, не утолил свою ярость. Вудс тоже был оглушён взрывом, а когда вылез из-под обломков и пришёл в себя, оставалось лишь довольствоваться словами Хадсона о том, что останки Менендеса уже упаковали в пластиковый мешок. Ничто не указывало на то, что это ложь, но всё же сама судьба не раз ставила Фрэнка в положение, в котором он, не взглянув своими глазами на тело поверженного врага, уверялся в его смерти, а после ошибался… Наверное, ещё тогда, а может и многими годами раньше, стоило усомниться в правдивости Хадсона, догадаться, что он давно и прочно скомпрометирован и что все его действия могут служить чужим интересам. Несмотря на это, он был хорошим товарищем, он не раз спасал Фрэнка и Алекса и вместе, и по отдельности, и всё же… Как позже Фрэнк говорил себе, горюя и рассуждая, — не зря он с первого взгляда невзлюбил Хадсона, не зря почуял в нём скрытую угрозу, обман, излишнюю таинственность, отверженность от понятий дружбы и чести. Да, слишком глубоко Хадсон увяз в столь тёмных и высоких тайнах, что и сам не смог бы сыскать концов. Но сейчас Фрэнк предпочёл смириться и признать, что дело сделано. Всё кончено. Можно вернуться домой, взяться за тщательное излечение старых и новых ран, за отдых, за целительную, мирную и правильную жизнь возле ребёнка. В кои-то веки Фрэнк чувствовал, что сполна навоевался. Они с Алексом забрали Дэвида и отправились на Аляску, в свой всё такой же милый и уютный дом. Всё было в порядке. Вернее, в порядке был Дэвид — беззаботный, славный, здоровый и умненький ребёнок. Он рос на глазах, вытягивался, хорошел, взрослел и только лишь радовал. Он хорошо учился, гонялся на улице с друзьями, всем жарко интересовался и в кружащуюся вокруг него, как вокруг солнца, жизнь, приносил тепло, свет, красоту и осмысленность. Фрэнк много времени проводил с ним, дурачился и играл с ним в его приставки, помогал делать уроки, тренировал, обучал и сам удивлялся, замечая, как вся прежняя воинственная сила приносится на этот маленький сиятельный алтарь. Грустно было сознавать, что Фрэнк своим участием в его детских делах и играх, своей искренностью и способностью с ним повеселиться заменяет ему отца, постепенно замещая Алекса. Фрэнк надеялся, что со временем афганская меланхолия Алекса пройдёт, Мэйсон втянется в привычную жизнь и станет снова открыт и понятен. Алекс был здесь, рядом, но как бы Дэвид и Фрэнк ни старались вовлечь его в своё незамысловатое семейное счастье и вернуть на общую домашнюю орбиту, он день ото дня, год от года, незаметно, шаг за шагом отдалялся. Алекс закрывался медленно, как солнечный цветок вечером. После убийства Менендеса он ещё как будто был прежним, но, вернувшись домой, стал затихать и холодеть. Он больше не желал вести бессмысленные споры о Викторе. Фрэнк готов был сколько угодно с ревнивой дотошностью доказывать ему, что в Афганистане Резнова не было, но Алекс больше не нуждался в уверениях. Не было, так не было. Фрэнк упрямо наводил разговор на эту тему, и Алекс поспешно соглашался — конечно, никакого Виктора, это забыто. Он говорил так, лишь чтобы отвязаться, лишь чтобы прикрыть от посторонних глаз свою непрекращающуюся душевную работу. Меньше всего Фрэнку хотелось повторения мучительного сценария, который они проходили перед Вьетнамом, когда Алекс существовал в своём мире и ничему не внимал, кроме своей одержимости Драговичем. Теперь было намного легче, и всё-таки было также. Большую часть времени Мэйсон был обыкновенным. Его лицо редко покидала добрая ухмылка, он был ласков и уступчив с Фрэнком. Когда бы Вудс к нему ни подходил, то слышал нежный ответ на свой вопрос, получал поцелуй, милое похлопывание по плечу, нежное и деликатное прикосновение. Ночами Фрэнк обнимал его по-прежнему крепко и страстно, не теряя надежды выбить из него дурь, своей огромной любовью рассеять его сомнения, калёным железом выжечь заразу. Алекс отвечал покорно, податливо и безучастно. Фрэнк сполна обладал его телом, но душой Алекс был далеко. Грустные попытки выяснить, отчего это так, ни к чему не приводили. Алекс упрямо стоял на том, что всё в порядке. Он просто устал. Когда Дэвид подбегал к нему, что-то рассказывал и пытался вовлечь в свои весёлые дела, Алекс ненадолго оттаивал. Он улыбался сыну, ерошил его волосы, обнимал, но постепенно концентрация терялась. Даже рядом с Дэвидом по истечении десятка минут выражение лица Алекса становилось отсутствующим. Взгляд рассеянно уплывал, и он, уже не слушая, что Дэвид говорит, погружался в себя. А ещё через несколько минут Алекс осторожно отстранял сына. Дэвид не решался навязываться и лезть к нему снова. Он шёл к Фрэнку и у него не получал отпора. Невольно и для самих себя неявно, Вудс и Дэвид всё больше сплочались и сближались, строя невидимые тёплые баррикады против надвигающегося льда. Алекс всё больше ценил одиночество и личное пространство. Даже когда он был рядом, он всё равно избегал их. Когда они были все вместе, Алекс держался чуть поодаль. Когда они смотрели телевизор, играли, гуляли, занимались общим делом, даже когда в жаркий летний день всех смаривал полуденный сон и они укладывались куда придётся, как дружная маленькая собачья стая, опираясь друг на друга головами и лапами. Просыпаясь на секунду, Фрэнк видел, что Дэвид спит возле него, раскидав по нему руки и ноги, а Алекс — вновь отвернулся и откатился чуть в сторону. Стоило хоть немного отвлечься, и Алекс норовил ускользнуть. Он не уходил далеко. Всегда, когда Фрэнк искал его взглядом, находил — задумчивым, смотрящим в окно, отошедшим к краю леса, вышедшим на крыльцо и присевшим на ступеньки среди ночи, прижавшимся лбом к столбику перил. И всё-то он размышлял о чём-то. О чём? Алекс говорил, что ни о чём. Наверное, это была правда. Он лишь без конца прислушивался к себе, словно что-то искал, пытался что-то уловить. Неужели дело в Викторе? Прежде он был одержим Драговичем, теперь он мог быть одержим Резновым, но иначе: спокойно, вдумчиво, но непреодолимо. В ответ на это Алекс говорил «нет» и, наверное, не лукавил. Фрэнк не хотел слишком наседать. Грубостью, резкостью и требовательностью тут не возьмёшь. Но и лаской и терпением тоже ничего не получалось добиться. Фрэнк склонен был верить, что дело не в Викторе. Не только в нём. В конце концов, в Афганистане Резнова не было. Но было что-то другое. Другая мечта или всего лишь кризис возраста, переосмысление себя и сомнение — быть может, в правильности своего жизненного пути. Быть может, Алекс осознал, что хотел бы жить по-другому. Вудс признавал только два варианта: вместе на Аляске или вместе в бою в сердце Африки. Но, возможно, был ещё другой путь, одинокий, десятки, сотни самостоятельных путей, и Алекс хотел идти ими — всегда хотел, но здесь его держали крепко — всегда держали. А теперь дверца извечной клетки ещё и захлопывалась вместе с грядущей старостью. Но если не придираться к этим печальным деталям, их прежний лучший год на Аляске повторился ещё не раз. Трижды тёплая зелень хвойного ковра сменилась сугробами до крыши. Время заполняли сон и отдых, ведение хозяйства и присмотр за счастливым детством. Жизнь текла тихо и размеренно, привычная, скучная, но чертовски славная, в живописных лесах, в снегах, со всё той же охотой, рыбалкой, пикниками и маленькими путешествиями. Сил стало меньше, и оттого благополучное безделье Фрэнка уже не тяготило. Он часто ловил себя на грустном чувстве, напоминающем, что Алекс не принадлежит ему всецело, но это ничего. Вудс сам виноват. Пусть Алекс задумчив и отстранён, но так тому и быть, если того требуют его старые раны. Главное, что он здесь, рядом, живой и тёплый, и никуда не исчезнет. И Дэвид, и Фрэнк любили его любым, соглашались и с этим его состоянием, принимали таким, каков есть. Вудсу было, чем утешиться — Алекс повторялся. На глазах Фрэнка разворачивался его всегда любимый, дорогой, трогательный и романтичный фильм, хоть и не виденный прежде, но выученный наизусть: беспечная юность в сонном захолустном городке, снежная любовь, ледяное милосердие, выстрелы в горах и хребты на рассвете, изумрудные всполохи северного сияния. День Благодарения вслед за Пасхой, Купер и Рид, Стейнбек и Драйзер — во всём и повсюду Дэвид, его книги и игрушки, одежда, из которой он вырастает, ботинки, которым сбивает носы, конструкторы и мозаики, к которым он теряет интерес, постепенно всё больше увлекаясь оружием, метанием ножей и боевыми приёмами. Он был очень добрым и неконфликтным ребёнком, но мальчишкам всегда это интересно. Всё было замечательно, Фрэнк был наполнен и согрет своей настоящей семьёй. Всей этой идеальной, мирной и уютной жизнью, о которой Вудс когда-то в детстве тосковал: совместные завтраки и ужины, подарки и ёлка на рождество, салюты на четвёртое июля, солоноватые шутки и искренняя забота друг о друге, крепкий чай, домашнее печенье и метели за окном, склонённая над книгой макушка Дэвида и улыбка Алекса, так красиво и благородно стареющего… Всё сбылось. Пусть и не навсегда. Но этого было достаточно. Этих лет, когда Алекс не лишал его своих объятий и любви, хотя в глубине души уже замыслил побег. Но побег никогда бы не осуществился, если бы не очередное стечение трагичных обстоятельств. Изредка Вудс, чтобы совсем не заскучать, отправлялся на задания, самые простые и безопасные. Пару раз и Мэйсон ездил с ним. Перед этим он взял с Фрэнка слово, в том числе и официально заверенное, что тот возьмёт на себя заботу о Дэвиде, если с Алексом что-то случится. Вудсу неудобно было давать такие обещания, он бы лучше без всяких слов взял на себя обязательство проследить, чтобы с самим Алексом всё было хорошо. Немного досадуя на себя, Фрэнк и здесь усмотрел подвох — если Алексу всё-таки доведётся сбежать, он может не терзаться, что бросил сына совсем одного. Фрэнк-то уж точно никого бы не бросил. В декабре восемьдесят девятого они отправились на своё последнее задание. Ничто не предвещало трагичного исхода, никакого плохого предчувствия не было. И всё-таки Фрэнку крепко запомнилось, как Алекс обнимал Дэвида, прощаясь с ним, долго прижимал сына к сердцу и напоследок боднул его в лоб. Дэвид уже не сопротивлялся их отъездам. Со временем он привык, что отец и Фрэнк всегда возвращаются, что бояться нечего. Дэвиду должно было скоро исполниться одиннадцать, он и сам отцовскими словами говорил о себе, что «уже не маленький», и даже выдвигал предложение остаться дома одному, которое, Алекс, конечно, отверг. Он послушно собирал вещи, чтобы снова провести пару недель в доме семьи Хадсона, где Дэвиду, благодаря лёгкому характеру, удалось со всеми подружиться. Считать ли дурным предчувствием то, что Фрэнк очень не хотел от него уезжать? То, что ладонь долго не желала подняться с макушки Дэвида и глаза не могли перестать с обречённой любовью преданного старого рыцаря ловить его детскую прелесть. Такой он был нежный, хрупкий и хорошенький, так драгоценно здоров и правилен, так чист и бархатен, что казалось немыслимым оставить своего детёныша хоть на час без защиты и присмотра. Фрэнк кое-как отмахнулся от этого щемящего сердце чувства, ведь оно помыслилось ему всего лишь развившейся привычкой к домоседству, стариковским волнением за ребёнка по пустому поводу. Но в который раз Фрэнк потихоньку шепнул себе, что пора уже совсем отойти на покой, уйти со службы. Хватит с него приключений — они теперь манили его не больше, чем уютные зимние утра, когда он слышал, как Дэвид, покряхтывая и зевая, поднимается в школу, и радовался, что сам волен спать сколь угодно долго. Но дело есть дело, одно из незаконченных — их старый знакомый Мануэль Норьега требовал внимания. В восемьдесят девятом США планировало вторжение в Панаму, на это было много причин, и Фрэнк не горел желанием в них разбираться. Кроме всего прочего, Норьега вымотал руководству ЦРУ немало нервов. Он оставался значительной политической фигурой в своей стране, вернее, с помощью интриг он узурпировал власть и творил, что хотел — судил и расстреливал своих политических противников, проводил репрессии, а главное, не считался с американской собственностью и военными базами, находящимися на территории Панамы, а таковых имелось немало. При всём том Норьега был крупным наркоторговцем и главой обширной преступной группировки. Он неизменно с радостью шёл на сотрудничество с ЦРУ, несколько раз он соглашался на сделки с американским правительством — фальшивая поимка Менендеса была лишь одной из них. Норьега обещал оказать ту или иную помощь, но каждый раз обманывал и выворачивал ситуацию так, чтобы утереть американцам нос и самому остаться в выигрыше. Отстранить его от власти в Панаме — было одной из задач вторжения. Но нельзя его просто убить. Его следовало поймать, увезти в США и судить на показательном процессе. В Панаме же Америка поставила бы приемлемого лидера и укрепила свои позиции. Дел было много и ЦРУ задействовало максимальное число опытных сотрудников. А главное, Хадсон уговаривал лично Фрэнка, намекал, что кто-то в правительстве выразил желание, чтобы именно он и Мэйсон взялись за это задание. Дело ведь простое. Конкретно их задача — стандартная операция очернения. Они должны организовать подлог, подбросить в номер, где Норьега будет взят в плен, сумку с наркотиками и другим компроматом. Во избежание восстания в его честь, Норьегу следовало дискредитировать перед народом, для этого суду требовались очевидные обвинения, потому что от прочих Норьега мог бы отвертеться. И конечно же всё пошло не по плану. Всё шло наперекосяк более, чем когда-либо… Вторжение началось с бомбёжек и обстрелов, позже завязались уличные бои. Вместе с другими Алекс и Фрэнк десантировались в нужном месте. Их действиями руководил Хадсон по рации, но связь была плохой и всё время прерывалась. Они выполнили свою часть задания, прошли через город, проникли в отель, Норьега был пленён — его местонахождение заранее выдал подкупленный предатель. Всё шло хорошо, но на связь вышел Хадсон и сообщил, что план изменился. Алекс и Фрэнк должны были лично доставить пленника к месту эвакуации. На указанном пункте Хадсон вновь вышел на связь, обстоятельства изменились снова, поступил другой приказ. В оговоренном месте — в порту, Норьегу следовало обменять на другого, ещё более важного преступника. Фрэнку всё это ужасно не нравилось, он нервничал, и Алекс тоже. Не было чёткого плана действий, в охваченном пожарами и перестрелками городе они должны были опираться только на слова Хадсона, а те звучали странно и таинственно. Вернее, из-за помех они звучали только лишь невнятно, их едва можно было разобрать, но смысл был ясен и вместе с тем дик. В иной ситуации Фрэнк заподозрил бы неладное, приостановил операцию и дождался прямых указаний от командования… Но он слишком привык доверять Хадсону. В прошлом была Ангола, где Хадсон тоже действовал понаитию, и Вьетнам, куда Хадсон привёз Алекса, когда по инструкции делать этого не стоило. В доме у Хадсона, с его женой и двумя дочерьми находился сейчас Дэвид — это казалось гарантом их общей связи и безопасности, хотя, стоило взглянуть с другой стороны, и этот факт обращался ужасной угрозой. Положение было тяжёлым. Остатки панамской армии разрозненно сопротивлялись, отовсюду можно было ждать выстрела и от самого Норьеги, находящегося поблизости, — любой подлянки. В какой-то момент им пришлось разделиться. Фрэнк мог бы, спустя годы, сказать, что ему, как и прощание с Дэвидом, запомнился Алекс — тот момент, когда Вудс бросил на него последний взгляд, но это не было бы правдой. Последнего взгляда не было. Следуя приказу, Алекс без слов ускользнул, словно кошка, а Фрэнк был уверен, что через несколько минут снова с ним встретится. Алекс должен был принять преступника, а Вудс — проконтролировать это издалека, с крыши, и чуть позже сопроводить Норьегу к месту обмена. Обмен должен был проходить на выгодных для американцев условиях: сначала они получат преступника, а уж потом отпустят Норьегу. Хадсон так сказал, и в шорохе помех его голос был почти неразличим. Фрэнк вместе с Норьегой поднялся на крышу, откуда было приказано проследить за выдачей. И снова обстоятельства изменились. Хадсон передал по рации, что преступника сейчас выведут на открытое место, и Фрэнк должен убить его, потому что преступник этот — Рауль Менендес. Дальнейшие объяснения потонули в помехах, но Фрэнку они и не требовались. То, что Менендес выжил, легко укладывалось в сценарий. Конечно, он выжил три года назад при обрушении здания. Когда имеешь дело с такой изворотливой змеей, она непременно ускользнёт, если есть хоть малейшая возможность оставить взамен себя сброшенную шкуру. Увидев, что с ЦРУ шутки плохи, Менендес затаился и повёл дела тайно. Фрэнку это показалось логичным, а главное, он всё ещё хотел убить Менендеса, и тут же подумал, что не зря его ненависть к врагу осталась неудовлетворённой. Далеко внизу преступника вывели. Фрэнк вскинул винтовку и навёл прицел на связанного человека, что вовсю вырывался из рук двух держащих его панамских солдат. На голове у него был тёмный мешок, одет он был кое-как. Хадсон торопил по связи — нужно стрелять, убить его сейчас же, пока солдаты не увели его за укрытие. Фрэнк положил палец на спусковой крючок и прицелился точнее. Напомнил себе, как важно для него было убить Менендеса, и вот, наконец, его месть свершится… Но за секунду до того, как он выстрелил, в голове короткой вспышкой промелькнула иная мысль. Вопрос, который следовало задать себе сразу, вот только Фрэнк был солдатом, приученным не задавать вопросов. Как Менендес оказался в руках у Норьеги? Они оба чертовски хитры, вдруг это снова какая-то ловушка? Норьега много раз обводил ЦРУ вокруг пальца, он мог и теперь ввести Хадсона в заблуждение — этот человек с мешком на голове может не быть Менендесом… Фрэнк не успел довести эту мысль до конца. Ещё скорее, чем она возникла, он настроился на выстрел и, не успев себя остановить, выстрелил. Но всё же смутное сомнение чуть подтолкнуло его под локоть — Фрэнк целился в сердце, но пуля попала куда-то в плечо. Может, дело не в сомнении, а попросту в большом расстоянии — Фрэнк был уже не таким метким стрелком, как раньше. Человек с мешком на голове дёрнулся и обмяк, солдаты отпустили его, и он упал. Срывающийся с помех голос Хадсона упрямо и нервно, почти истерично требовал, чтобы Вудс выполнил приказ — убил его, выстрелил в голову. Фрэнк передёрнул затвор и снова нацелился на упавшего человека, но от беспокойства и тревоги уже вовсю дрожали пальцы. В прицел Фрэнк видел его — он шевелился, был ранен, но даже если бы Фрэнк ещё раз выстрелил со всем старанием, едва ли попал бы. Что-то безумно горькое уже заливало его изнутри, но ужасная, зарождающаяся на глубине догадка ещё не дошла до сознания. Хадсон яростно требовал выстрела и Фрэнк выстрелил, почти наугад, но всё же, опуская винтовку, успел заметить, что положение тела изменилось — как ни странно, попал, но было ли попадание смертельным? Связь с Хадсоном резко оборвалась. Фрэнка уже трясло, он начинал задыхаться, но ещё не мог сформулировать, что произошло. Схватив Норьегу за шкирку, он поскорее спустился с ним с крыши и поволок его к месту обмена. Плевать, пусть уходит, пусть удирает, ничего больше не важно, ничего больше нет, потому что произошла страшная ошибка, которая будет стоить очень, очень дорого… Не в силах совладать с собой, Фрэнк бросился бегом. Солдаты ушли, до лежащего тела было ещё метров сто, ничего ещё не было ясно, но Фрэнк уже понял, что произошло. Ужас ситуации обрушился на него неподъёмной тяжестью, когда он приземлился возле тела, непослушной рукой сдёрнул с головы мешок, и почти не удивился — удивление не то слово, увидев неподвижное лицо Алекса. Фрэнк едва успел охватить взглядом остальное — одежда окровавлена, плечо и грудь разворочены, но смертельными ли были раны? Снайперская винтовка оружие убойное, но и после неё можно выжить, если пуля попадёт «удачно». Впереди были годы и годы, чтобы думать об этом, чтобы снова и снова прокручивать в голове случившееся и проводить невыносимое, без улик и свидетелей, следствие. В этих нескончаемых тягостных мыслях очень помогла бы точная картина повреждений, понимание, куда попали пули, навылет ли, сколько было потеряно крови, можно ли после такого выжить, а если и можно, то сколько удалось бы протянуть без помощи... Но у Фрэнка была всего секунда. Всё, что он запомнил, это безвольное лицо Алекса — глаза закрыты, лоб окровавлен, но не от попадания, а от того, что мешок промок от крови, вытекшей из ран. Секунда, которой хватило бы, чтобы терзаться и думать о ней всю жизнь, оборвалась ещё скорее, чем скользнула по циферблату наручных часов длинная стрелка. Фрэнка отшвырнуло мощным выстрелом, судя по грохоту и удару — из дробовика. Выстрел с близкого расстояния был произведён точно в колено. Фрэнк потерял бы сознание от шока, но каким-то нечеловеческим усилием сохранил глаза открытыми, чтобы скользнуть по чёрному звёздному небу, упасть и увидеть и сразу узнать Менендеса. Боль была адской, а избавление было так близко. Да, это был Менендес, Фрэнк узнал его даже не внешне. Детали сами собой, без участия воли Вудса, сложились воедино. Если Менендес хотел отомстить, он не мог придумать ничего более хитроумного, чем это представление. За три года подполья он изучил своих врагов, нашёл их слабые места — ему это было просто, ведь в ЦРУ у него есть свои люди. Да что там, Хадсон — его человек, вот и разгадка. Никакими пытками он не мог сделать Фрэнку больнее, чем сделал теперь… Теряя сознание, Фрэнк ощутил ещё одну жесточайшую вспышку боли. Встав над ним, Менендес с оглушительным грохотом выстрелил в упор ему и во вторую ногу. К счастью, с неба обрушилась темнота. К сожалению, она скоро рассеялась. Боль была такой дикой, что Фрэнк не мог соображать и воспринимать реальность, но всё-таки пришлось. Пришлось, когда он, водя обезумевшим взглядом по сторонам, наткнулся на то, что обязан был узнать. Обязан был даже в этом безнадёжном положении, даже после того, как лишился Алекса, собственноручно убив его, даже потеряв всё, даже на последней грани, что отделяла его от смерти — он должен был взять себя в руки. И взял. Взгляд сфокусировался и прояснился, невыносимая, нечеловеческая боль была отодвинута, потому что Фрэнк увидел Дэвида. Дэвид сидел на полу, запрокинув голову: без сознания, весь чумазый и растрёпанный, в порванной грязной одежде, но, похоже, живой. Не мигом — это заняло несколько секунд, но как можно скорее Фрэнк оценил ситуацию. Пустой подвал, похожий на котельную, горящие печи, свисающая с потолка лампа. Сам Фрэнк на полу, рядом — Хадсон, привязанный к стулу. Чуть поодаль Дэвид — сидит, прислонившись к деревянному столбу и рядом с ним лежит в луже крови тело Алекса. По комнате ходит, размахивая полицейским дробовиком, и о чём-то гневно спорит с Хадсоном Менендес — бешеный и жуткий, в распахнутой рубашке, весь будто закопчённый и грязный, дикий, куда больше похожий на отвратительное, изуродованное чудовище, чем на того жестокого красавца, которого Фрэнк видел когда-то в Анголе. Заметив, что Фрэнк очнулся, Хадсон попытался было зачем-то оправдаться. Вудс и так всё понял: Менендес нашёл и выкрал его семью, и заодно и Дэвида, и шантажом вынудил Хадсона способствовать в организации этой ловушки. В ЦРУ у Менендеса есть кто-то ещё, кто-то сверху — тот самый, кто настаивал, чтобы на эту миссию отправили Вудса и Мэйсона… Слух Фрэнку отказывал. Он не мог разобрать о чём Менендес и Хадсон спорили. Вернее, Менендес гневно выкрикивал, а Хадсон обессилено блеял что-то в ответ. Всё закончилось быстро. Менендес несколько раз выстрелил в Хадсона из дробовика, а потом отшвырнул оружие и ещё и вспорол ему горло какой-то железкой. От грохота Фрэнк оглох и почти не слышал, что Менендес сказал ему после, опустившись около него и склонив своё ужасное обезображенное лицо как у дьявола. Но прочёл по губам: «Твою жизнь поглотит чувство абсолютной потери. Лишь тогда ты поймёшь, что ты сделал со мной». Менендес подошёл к Дэвиду, присел возле него, погладил по голове — как будто бы осторожно, лёгким прикосновением взял за подбородок и заставил повернуть лицо. Менендес что-то ему говорил, что-то показывал в другой своей руке. Веки Дэвида сонно приподнимались, но взгляд, безвольно скользивший по лицу Менендеса, был бессмысленным. По туману в его глазах и по вязкости движений Фрэнк понял, что Дэвид одурманен наркотиками. И всё же Дэвид раскрывал глаза, медленно приходил в себя, видел и, наверное, слышал то, что Менендес, сбавив тон до шёпота, говорил, аккуратно поддерживая его за затылок и почти касаясь ртом его уха. Насколько невыносима была эта омерзительная картина, настолько упорнее Фрэнк заставлял себя двигаться. Из каких-то неизвестных сил он старался подползти, хоть и понимал, что ничего не сможет сделать. И всё-таки он, царапая ногтями выщербленный бетонный пол, с великим трудом преодолел эти несчастные несколько метров. Это заняло пару десятков секунд, но он дотянулся и схватился рукой за ногу Менендеса, попытался оттолкнуть его — единственное, что он мог. Но Менендес как раз заканчивал. Не обращая на конвульсии Вудса внимания, он своими вкрадчивыми речами заставил Дэвида прислушаться. Дэвид взглянул на него уже почти ясно, но так и не отреагировал. Наконец всё закончилось. Менендес отпустил Дэвида, поднялся, не глядя, высвободил ногу и ушёл. Дэвид водил вокруг осоловелым взглядом, пока не наткнулся на тело отца рядом. Только тут Дэвид встрепенулся, с большим усилием перекатился на колени, схватился за Алекса, стал звать и трясти — Фрэнк уже слышал его голос. Слышал его голос, теряя сознание и мечтая о смерти, но понимая, что этой поблажки не дождётся.