Девятиклассница

      С каждым новым днём я ходила с глупой, но счастливой улыбкой, представляя нашу с Серёжей жизнь после экзаменов — когда мы вдвоём переедем в Нижний Новгород. Как он снял бы квартиру где-нибудь неподалёку от моего будущего дома. Как я бы ходила в школу, он — в техникум, а потом, после учёбы, мы бы встречались в этой съёмной квартире и делали всё, что хотели. Абсолютно всё.              Мы бы обсуждали прошедший день, смеялись над новыми одноклассниками и одногруппниками, играли бы в компьютерные игры, смотрели бы фильмы, сериалы, аниме. Я готовила бы ему кривые, но сделанные с любовью бутерброды, а он — удивлял бы меня кулинарными изысками. Мы ужинали бы вместе прямо в кровати, а потом я — конечно, с ворчанием — мыла бы посуду в старенькой раковине, жалуясь, почему у него нет посудомойки. А он подходил бы сзади, обнимал, помогал домыть, целовал в шею. Я бы точно хихикала — щекотно ведь. Потом брызгала бы его водой, он отбивался, как всегда, со смехом, а в итоге щекотал бы меня до визга. И этот визг разносился бы по всей квартире, нарушая тишину уставших соседей.              А потом… мы бы точно занимались любовью — на кухне, в ванной, в спальне, на полу — везде. А после — засыпали бы в одной кровати, прижавшись друг к другу.              Я почему-то представляла его будущую квартиру старой — в хрущёвке, с пожелтевшими от времени обоями, советскими коврами на стенах, ржавой раковиной и побитой плиткой в ванной. Ведь понимала: он вряд ли смог бы позволить себе что-то дорогое. Но мне было всё равно. Потому что именно эта квартира стала бы для нас домом, нашей тихой гаванью, местом, где мы могли бы быть просто счастливы.              Я мечтала так ярко и сильно, что не могла остановиться. И этого — одной только мечты — уже хватало для счастья. Мне казалось, я заряжаю этим светом и Серёжу. Несмотря на загруженность, подготовку к экзаменам, мы были по-настоящему счастливы. Просто потому что верили: у нас будет общее будущее и оно будет хорошим.              На последнем уроке в субботу Серёжка вдруг обернулся ко мне и спросил:              — Хочешь сегодня ко мне?              Я прищурилась и расплылась в широкой улыбке — так сильно, что аж свело скулы.              — У тебя никого не будет дома? — спросила с надеждой.              Он хмыкнул, снял очки, потёр переносицу.              — Будут. Мамка и Вика.              С наигранным разочарованием я опустила голову.              — Ладно, пошли.              Он хмыкнул и провёл рукой по моему колену под партой. Затем наклонился ближе, почти касаясь губами моей кожи, и прошептал на ухо:              — В понедельник пойдём к тебе.              От его хриплого голоса, дразнящей интонации и лёгкого прикосновения по моей ноги — внизу живота всё вспыхнуло огнём. Я поёжилась, но старалась не поддаваться соблазну.              — Ну вот, тогда и жди до понедельника, — шепнула я в ответ и, с неохотой, убрала его руку со своего колена.              Он лениво закатил глаза, сдерживая улыбку.              Когда мы добрались до его дома, Серёжа, как всегда, открыл передо мной все двери — в подъезд, в квартиру — и галантно пропустил вперёд. Помог повесить куртку в шкаф, как обычно, на самый верхний крючок — так высоко, что я бы точно не дотянулась до неё без его помощи. Да и уж точно не смогла бы сбежать.              В этот момент из комнаты радостно вылетела Вика, вопя на всю квартиру моё имя:              — Оля! Ты же останешься у нас сегодня?              Я с округлившимися глазами взглянула на Серёжу и, нервно усмехнувшись, обняла Вику за плечи. Он хмыкнул, стягивая кроссовки:              — Ну, только если мамка добро даст.              — А мамка, может, и даст, — весело отозвалась тётя Надя, появляясь из-за угла кухни, сложив руки на груди.              Я сдержанно улыбнулась:              — Здравствуйте, тётя Надь.              — Привет, Оль. Хочешь остаться с ночёвкой?              — Я… даже ничего с собой не взяла, — замялась. — Серёжа не предлагал.              — Да что там брать-то? — она удивлённо вскинула брови и направилась в ванную, на ходу приговаривая: — Вот подумала тут и купила запасную зубную щётку.              Из дверного проёма ванной она показала мне новенькую щётку в упаковке и покачала ею в руке:              — Ватные диски, шампуни и гели бери из ящика у стиралки. Чистое полотенце — у Серёжки в шкафу. Прокладки и тампоны — в зеркальном шкафчике над раковиной. Пользуйся всем, что нужно. Чувствуй себя как дома.              Я чуть не растаяла от такого приёма. Серьёзно. Казалось, она ждала меня всю жизнь.              Серёжа подошёл сзади, обнял одной рукой и опустил подбородок мне на макушку.              — Мам, ты аккуратнее, — лениво усмехнулся. — А то ещё свекровью станешь, не успеешь моргнуть.              — Да ладно тебе, — засмеялась тётя Надя. — Пусть остаётся.              — Вот, — тихо хмыкнул мне на ухо, — теперь официально. Придётся терпеть мою семью.              — Потерплю, — шепнула я, улыбаясь и краснея от счастья.              Вика уже подпрыгивала рядом, сияя как лампочка:              — Пошли на кухню!              Тётя Надя уже хлопотала у плиты, а Серёжа стал помогать ей — нарезал овощи, а Вика, щурясь от усердия, раскладывала тарелки и постоянно что-то роняла. Лишь я сидела за столом, чувствуя себя немного неловко и не зная, куда деть руки, пока вокруг все как пчёлки крутились.              — Может, помочь чем-нибудь? — всё-таки спросила я, сглатывая комок смущения.              Но тётя Надя и эти двое будто бы и не услышали меня.              — Серёж, достань компот из холодильника, — скомандовала она, и Нагимов тут же метнулся к холодильнику, вытащил трёхлитровую банку и поставил её на стол. Следом достал стаканы с верхней полки.              — Оль, это клюквенный. Мама прислала из Новосибирска. Будешь? — предложила тётя Надя, не оборачиваясь.              — Да, конечно, — закивала я.              Серёжа прищурился:              — Ты ведь клюкву ненавидишь.              — Ну и что? От вашей бабушки — можно, — тихо парировала я.              Он усмехнулся, но промолчал.              Мы сели обедать, и, Боже… я в очередной раз поразилась: «Как же вкусно готовит мама Серёжи! Мне, наверное, никогда не научиться готовить так же». Даже компот оказался на удивление вкусным — не слишком кислым, не таким противным, как делала моя бабушка.              Вика с удовольствием уплетала суп, то и дело запускав ложку в тарелку Серёжи:              — У тебя вкуснее!              — Ага, — хмыкнул он. — У меня ложка волшебная.              Я отказалась от варёной картошки с тушёным мясом, поняв, что наелась супом. Как бы мне ни хотелось быть вежливой, я просто физически не могла съесть больше. А вот Серёжа мог. Он доел ещё и Викину порцию, потому что и она не справилась с этим гастрономическим счастьем.              Но от чая с конфетами я, конечно, не отказалась. Да я вообще от сладкого никогда не отказывалась. Хотя стоило бы…              — Оль, пойдём играть в Майнкрафт? — звонко предложила Вика, облизывая пальцы от растаявшей шоколадной конфеты.              — Только руки помой, прежде чем геймпад лапать, — назидательно заметил Серёжа, отпивая чай из кружки.              Сестра недовольно прищурилась, демонстративно слизнула шоколад с указательного пальца и, вытянув руки вперёд, показала их брату:              — Уже чистые! — бодро отрапортовала она.              — Ага, иди мой, — кивнул он в сторону раковины.              Вика с досадой вздохнула, спрыгнула с высокого для её роста стула и, шаркая тапками по полу, потопала мыть руки.              — Оль, а ты хочешь поиграть? — спросил Серёжа, легко задевая мою ногу коленом под столом.              Я пожала плечами и, состроив страдальческую мину, пробормотала:              — Я так наелась, что шевелиться страшно.              — Тогда просто полежи рядом. Посмотри, как профи играют, — лениво усмехнулся он.              Вика подбежала с мокрыми руками и начала тащить меня за руку к выходу из кухни.              — Вик, а руки кто вытирать будет? — мягко пожурила её тётя Надя. — Ты Олю намочила.              Но девчушка не сдавалась — тянула меня с удивительной настойчивостью. Я могла бы поддаться, встать, но решила иначе.              — Вик, я не хочу играть, — спокойно сказала я, глядя ей прямо в глаза.              Она остановилась, обиженно посмотрела на меня, и лицо её вдруг стало таким, будто вот-вот расплачется. Но тут Серёжа вскочил, схватил её и с лёгкостью закинул себе на плечо. Вика тут же весело заверещала, напрочь забыв про обиду.              — Ну что, малая, погнали в бокс играть!              — Ура! — радостно закричала она, размахивая руками и ногами у него на плече.              Мы с тётей Надей рассмеялись, глядя им вслед.              — Как там поживает наш дом? Думаешь, криперы уже всё разнесли? — подмигнул мне Серёжа, скрываясь за углом.              Я обернулась, всё ещё улыбаясь, и встретилась взглядом с тётей Надей. Она тоже улыбалась и неторопливо отпивала чай из кружки.              — Ох, Серёжка — настоящее спасение, — с облегчением вздохнула она, ставя кружку на стол. — Вика весь день проходу мне не давала.              — Да, она очень шумная, — неловко согласилась я, опуская глаза и теребя край своей кофты под столом.              Я знала, что тётя Надя относилась ко мне хорошо. И всё же, разговор, который я собиралась завести, давался мне с трудом. Он касался того, что не выходило у меня из головы. Я хотела знать всю правду о Серёже. Какой бы она ни оказалась. Сколько бы ни стоило её услышать. Только эта женщина — с добрыми, уставшими глазами и морщинками у уголков — могла рассказать мне то, чего не мог или не хотел рассказать её сын.              — Тётя Надь… — неуверенно начала я, не поднимая взгляда.              — Да, Оль? — мягко отозвалась она, с вниманием в голосе.              — Серёжа... он рассказал мне немного о своём детстве.              Из другой комнаты донёсся смех Вики, заиграла музыка из колонок. Этот домашний шум немного меня успокоил — так мне показалось, что Серёжа не услышит наш разговор. А вдруг он бы не хотел, чтобы я об этом спрашивала? Но мне нужно было знать.              Тётя Надя тяжело вздохнула и отодвинула кружку в сторону.              — О том, что с ним тогда произошло... — продолжила я. — Почему он не пошёл в первый класс в семь лет. Как большинство детей. Как я...              Я наконец подняла глаза и встретилась с её взглядом.              — Ты про ту историю спрашиваешь… — она серьёзно посмотрела на меня, потом опустила глаза и начала теребить пальцами тёплую кружку с чаем. — Он, да... мало кому рассказывает. Не любит вспоминать. А я… я помню каждую секунду.              Я невольно сглотнула, готовясь к тяжёлому рассказу.              «Она же медик. От неё можно узнать все подробности».              — Я хочу знать больше. Всё, что тогда произошло.              Тётя Надя облокотилась на стол, по-прежнему не поднимая взгляда.              — Я тогда была на смене. Нам поступил вызов — ребёнок получил черепно-мозговую травму во дворе. Удар качелями. Это был мой район. Но я не сразу поняла… не сразу поняла, что это мой сын.              Мне стало трудно дышать от одного только воображения, как страшно ей было тогда.              — Пока мы ехали, диспетчер назвал фамилию — Нагимов... — она прикрыла глаза рукой, чуть почесав веко. — Мне стало плохо. Я вырвала руль у водителя, кричала, чтобы ехал быстрее. Когда мы подъехали, Серёжка уже лежал без сознания. Вся голова в крови. Зрачки неравные, дыхание едва-едва. Я включила кислород, проколола вену, начала инфузию… Повторяла себе: ты фельдшер, работай. Но внутри… внутри я кричала.              Я прикрыла рот ладонью, пытаясь сдержать сбившееся дыхание.              — В реанимации его сразу отправили на КТ. Обширная фрагментарная линейная трещина затылочной кости, эпидуральная гематома. Давление на мозг — критическое. Ввели в искусственную кому, срочно повезли на трепанацию. Я сидела под дверью операционной и дрожала. Мой мальчик там... А я ничем не могла помочь. Только ждать.              Она перевела дыхание, отвела взгляд. Я заметила, как в её глазах блеснули слёзы, и больше не смогла просто сидеть напротив. Резко встала, подошла и села рядом. Не знаю, что именно подтолкнуло меня, но мне отчаянно хотелось поддержать её, хоть как-то. Я ведь сама заставила её вернуться к этим воспоминаниям.              Обняла её за плечи сбоку. Она тихо положила свою ладонь на мою руку и, выдыхая, продолжила:              — Операция длилась больше двух часов. Удалили гематому, поставили дренаж. Муж мой, Сашка, тогда служил в гарнизоне. Когда всё случилось — он был на учениях под Волгоградом. Я дозвонилась до него уже после операции. Он прилетел в тот же вечер… даже не помнит, как добрался.              Она тяжело вздохнула.              — Первые трое суток были самыми тяжёлыми. Он лежал в реанимации. Я почти не отходила от палаты. Врач сказал: если выйдет из комы — это уже будет победа.              Я чуть крепче обняла её, опустив голову ей на плечо.              — Товарищи мужа всё организовали — подключили связи, вышли на Минобороны. Серёжу перевезли в военный госпиталь. Там условия другие. Не «роскошь», конечно. Но подход — совсем иной. Лучшие нейрохирурги, стерильные палаты, круглосуточное наблюдение. Современное оборудование, даже по тем временам.              Тётя Надя отпила из кружки чуть чая и продолжила:              — Он очнулся на пятый день. Смотрел в одну точку, никого не узнавал. Потом начал шептать что-то непонятное. Назвал меня «тётей»... А у меня сердце разорвалось.              По моей щеке скатилась горькая, беспомощная слеза.              — Всё — операция, лечение — было бесплатно. Как для семьи военнослужащего. Лекарства, восстановление, реабилитация в санатории — всё за счёт государства. Это нас спасло. Честно скажу: если бы платили сами — влезли бы в долги до конца жизни.              Она снова тяжело вздохнула и мягко провела пальцами по моей руке. Посмотрела куда-то в сторону коридора, но видно было: мыслями она не здесь. Там, в тех днях, десять лет назад.              — Началась реабилитация. Логопед, невролог, ЛФК. Он заново учился держать ложку. Учился понимать речь, различать цвета и формы. Я таскала его по кабинетам, носила на себе. Дома мы играли в слова, в ассоциации. Он плакал, злился, бился в истерике. А я держалась, потому что знала: если сломаюсь — всё рухнет.              Тётя Надя нехотя выскользнула из моих объятий и принялась убирать тарелки со стола. Видимо, просто, чтобы занять руки, чтобы не утонуть в воспоминаниях. Я это прекрасно понимала — тоже всегда так делала.              — Я помогу.              Она лишь кивнула, и мы вместе принялись относить тарелки к раковине.              — Давай я буду мыть, а ты вытирать? — с лёгкой улыбкой предложила она, взглянув на меня.              — Хорошо.              Мы встали рядом у раковины. Тётя Надя передавала мне чистые, ещё тёплые от воды тарелки, а я аккуратно вытирала их сухим полотенцем. Руки дрожали, поэтому каждое движение было осторожным, почти замедленным — лишь бы не уронить.              — А на тех, кто установил эти дурацкие качели, можно было подать в суд? — спросила я, стараясь звучать спокойно.              — Можно. Муж подал на управляющую компанию, — она кивнула, намыливая очередную тарелку. — Эти качели были металлоломом. Через суд добились компенсации. Не такой большой, как хотелось бы. Но главное не деньги. Я просто не хотела, чтобы кто-то ещё оказался на моём месте.              — Да уж, — пробормотала я. — Помню, у нас во дворе в детстве тоже стояли такие жуткие качели. Мы с ребятами всегда с них прыгали.              — Да-да, они тогда везде были. Ещё советские. А теперь почти все заменили. Такие редко где остались.              — Сейчас во дворах — лёгкие сидушки на цепях.              Тётя Надя кивнула.              — Муж потом долго ходил к тем качелям. А один раз пришёл с кувалдой и снёс их сам — до того, как власти что-то сделали. Никто его не остановил.              Я широко распахнула глаза.              — И правильно! — горячо поддержала я, живо представляя, как сама бы поступила так же.              Она чуть усмехнулась моей реакции, не отрывая взгляда от тарелки, которую, казалось, мыла уже в десятый раз.              — После реабилитации, когда Серёжке уже было восемь, его только тогда и взяли в первый класс, — она передала мне тарелку. — Формально он должен был уже учиться во втором, но это было невозможно. Он путал буквы, забывал слова, быстро уставал. Психолог и невролог прямо сказали: перегрузка может всё откатить назад. Поэтому пошёл позже — с детьми, что были младше его на год, а то и два.              Я тяжело вздохнула и посмотрела на своё расплывчатое отражение в фартуке кухонного гарнитура.              — Сначала ему было трудно. Не физически — морально. Он выглядел старше и крупнее других, но чувствовал себя неуверенно. Словно чужой среди «мелких». Некоторые сразу начали дразнить его — мол, «завалялся в садике». Он не отвечал. Молчал. Просто сидел, стараясь не привлекать к себе внимания.              Я невольно сильнее сжала в пальцах уже влажное полотенце. Злость поднималась волной — на этих глупых детей, на учителей, которые позволяли издеваться над моим Серёжей.              — Но он усидчивый, упрямый. Мог часами выводить кривые буквы, заучивать стишки по слогам — пока не получалось. Учителя это уважали. К концу первого года он уже догнал одноклассников — даже стал немного опережать их в чтении. Он очень старался, — тётя Надя улыбнулась.              «Серёже это было необходимо. Доказать самому себе, что он не сломленный».              — В двенадцать у него начались комплексы. Из-за вмятины на затылке — отрастил длинные волосы, не позволял стричься. Сейчас, конечно, выглядит более-менее. Хотя я бы и эту копну состригла, — она снова чуть улыбнулась. — Но он рос тихим, спокойным. До тех пор, пока мы не переехали в Воронеж. Вот там он и встретил своего дружка, — она фыркнула с недовольством. — Намучилась я тогда. Тот всё время втягивал Серёжку во всякие авантюры. И курить его научил… Эх, бестолочь.              — Да, Серёжа немного рассказывал про него, — я неловко улыбнулась.              — А сейчас он совсем взрослый. Высокий, уверенный, сильный…              — Совсем как его папа, — тихо сказала я, перебив её.              Она тепло улыбнулась, выключила воду, закончив с посудой, и повернулась ко мне. Мокрую ладонь она положила себе на талию.              — Да, я горжусь своим сыном. Оль, я знаю, вы хорошо ладите. Но просто помни: он прошёл через ад и вернулся, — она сделала паузу, и внутри у меня всё сжалось. — Он — мой маленький герой.              Глаза защипало, к горлу подкатил знакомый ком. Я сразу крепко обняла эту хрупкую, морщинистую женщину, такую же по росту, как я, и положила голову ей на плечо.              — Я тоже горжусь им. Он и мой герой.              Она обняла меня в ответ, и я почувствовала, как её плечи чуть дрогнули. А потом увидела её блестящие от слёз глаза.              — Берегите друг друга, — прошептала она и большим пальцем стёрла с моей щеки слезу. Точно так же, как это делал её сын. — Я знаю, ты скоро переезжаешь. И знаю, как это будет тяжело. Я сама всю жизнь мотаюсь с мужем-военным. Оль, — вздохнула, — это непросто. Расстояние может сломать даже сильную любовь.              В груди что-то болезненно кольнуло.              — Но Серёжа говорил… — я запнулась и отвела взгляд, отпустив её.              Я не была уверена, рассказал ли он ей, что тоже хочет переехать в Нижний.              — Что хочет переехать? — спокойно закончила она за меня.              Я подняла глаза, встретилась с её взглядом, кивнула и неосознанно улыбнулась.              — Да, он уже давно говорил, — сказала она, проходя к подоконнику и приоткрывая окно. — Знаешь… я не против.              — Правда? — в моём голосе прозвучала такая надежда, что я снова почувствовала, как слеза скатилась по щеке.              — Конечно. Я люблю его. А значит, желаю ему счастья. Если он счастлив с тобой — пусть едет. Хоть мне и трудно его отпускать, — обернулась ко мне, и я выдохнула, как будто тяжёлый камень с души упал. — Тем более, там у него будет больше перспектив, возможностей. А мы, если что, поможем, чем сможем.              Она подмигнула мне.              — Тётя Надь, я боюсь, что расстояние, и правда, может всё испортить.              Женщина с глубокими морщинами на лице тяжело вздохнула:              — Да, такое может случиться… Но, милая, — она мягко коснулась моей щеки ладонью, — возможно, расстояние научит вас любить друг друга ещё сильнее. Как когда-то научило меня.              Она опустила руку, и я молча кивнула, с трудом сдерживая слёзы.              — Как только мой муж вернётся, мы всё обсудим.              Я расплылась в улыбке и торопливо начала вытирать слёзы рукавом своей розовой кофточки.              — Ладно, что-то мы тут совсем расклеились, — усмехнулась она, тоже утирая нос. — Пошли посмотрим, чем там занимаются мои дети.              Когда мы вошли в зал, я сразу увидела Серёжу и Вику, сидящих на диване в одинаковой позе — сгорбившись, скрестив ноги, крепко сжимая джойстики.              — Серёж, там скелет! — громко закричала девчонка.              — Вижу-вижу, — хрипло отозвался он, не отрываясь от телевизора. — Сейчас я его... Ай! Мелкая, ну ты меня под стрелу подставила!              Я невольно усмехнулась. Серёжа бросил на меня быстрый взгляд — нахмурился, но тут же снова уткнулся в экран.              — Мам, ты чего Олю до слёз довела? — спросил он, не отвлекаясь от геймпада.              — Нет-нет, всё в порядке, — поспешно замахала я руками.              — Мы просто душевно поболтали, — улыбнулась тётя Надя и положила ладонь мне на плечо.              Он глянул на нас с подозрением, но промолчал.              — Вик, смотри сзади! — вдруг крикнул.              — А-а-а! — завизжала она, подпрыгнув на месте.              Мы с тётей Надей прыснули со смеху.              — Ладно, я пойду к себе, — с улыбкой сказала она и похлопала меня по плечу. — Развлекайтесь тут.              Я кивнула и прошла мимо телевизора к Серёже. В тот же миг оба начали ёрзать, чтобы разглядеть, что происходит на экране.              — Оль, да ничего не видно! — возмутилась Вика. — А-а-а! Меня убили!              — Ой, прости! — я поспешно присела, прячась за плечом Серёжи и выглядывая на его сестру с виноватой улыбкой.              Та была настолько возмущена, что вскочила своими тонкими ножками прямо на диван и начала топать.              — Да не ной ты, — усмехнулся Нагимов. — Сейчас возродишься у кровати. А я пока всё твоё добро подберу.              Я обняла его со спины, сцепив руки у него на груди.              — Это всё из-за Оли! Из-за неё меня убили! — возмущённо закричала она.              — Кажется, твоя сестра уже меня ненавидит, — прошептала я Серёже на ухо.              — От любви до ненависти — одна смерть в Майнкрафте, — хмыкнул он.              Я прыснула и уткнулась лицом в его спину — в спину моего самого любимого человека на свете. Того, кто прошёл через ад, но ни с кем этим не делился. Потому что он сильный. Потому что он научился жить дальше — с высоко поднятой головой.