Девятиклассница

      К Последнему звонку мы практически не готовились… ну, в смысле — морально. А физически напрягли всех, кого только можно. Особенно досталось Мишке и Косте — их обязали вести мероприятие.              Пара ребят из класса рисовали гигантский плакат — такой, что им, кажется, можно было замотать пятерых человек. Трое других сочиняли слезливую песню о нашей бесконечной любви к школе — настолько «трогательную», что она напоминала саундтрек к сериалу «Остаться в живых». Ещё планировался флешмоб, где участвовала вся параллель девятых классов.              Но я, как и многие, была погружена в подготовку к экзаменам и по уши же — в своём затяжном унынии. Вдохновения на праздник не было совсем. Пока в один из дней Серёжа не вытолкнул меня из угла репетиции прямо в первый ряд, при этом бодро сказав:              — Дерзай, Крольчиха!              Ну вот как с ним надо было бороться? Я же просто хотела спокойно отмахать в последних рядах, особо не выпендриваясь. А он, видите ли, решил, что я главная танцовщица всей школы. Пришлось отдуваться.              Но, чёрт побери, он был прав. Танцы и правда хоть немного подняли настроение, которое у меня последние недели валялось где-то между усталостью и депрессией. А ещё песня нравилась — «Happy» от Pharrell Williams.              По задумке мы, все девятые классы, должны были разбиться на мальчиков и девочек и под музыку идти друг на друга. Всё выглядело немного наивно и чересчур по-детски, пока Влада не предложила переодеть Костю в костюм полицейского, да ещё и выдала ему очки-иллюминаторы. Он стал похож на Ченнинга Татума из «Мачо и ботан»: в тёмных очках, с видом «я здесь главный» и в нелепо сидящем костюме. И, если честно, эта идея реально спасла флешмоб — всё перестало выглядеть, как детский утренник.              И вот, двадцать третьего мая, мы в парадной форме припёрлись в нашу всеми горячо обожаемую (без малейшего преувеличения) школу праздновать Последний звонок.              На улице уже с самого утра стояла адская жара — не май, а самый натуральный июль. Чтобы никто не расплавился от солнца до начала экзаменов, праздник перенесли в школьный спортзал.              Мама отпросилась с работы, прихватила фотоаппарат и честно старалась запечатлеть каждую мою секунду на сцене — как я пою, как отплясываю, как делаю вид, что мне всё это ужасно нравится.              Я даже думала, что расплачусь. Все ведь говорили: Последний звонок — это трогательно. Но… почему-то ничего внутри не дрогнуло. Видимо, была слишком уставшей, чтобы расчувствоваться. Просто хотелось, чтобы всё это поскорее закончилось.              А вот Мишка с Костей, как настоящие ведущие, выжимали из себя последние капли бодрости и энтузиазма. Они держались изо всех сил — за весь наш выпуск, за настроение, за праздник.              Последний звонок начался с речи директрисы. Она вышла с микрофоном, поправила очки, вздохнула и начала с чего-то напыщенного:              — Дорогие девятиклассники, вот и подошёл к концу важный этап вашей жизни…              Дальше слова у меня немного поплыли, потому что воздух в спортзале застрял между стен и категорически отказывался циркулировать. Было жарко и душно, как в сауне. Я пыталась просто не растаять.              Мишка с Костей стояли по бокам сцены, как два ведущих в новогоднем выпуске «Голубого огонька». Только вместо блёсток на пиджаках — потные разводы подмышками.              — А сейчас, — провозгласил Ромашечкин, — мы приглашаем на сцену наших ребят с песней, которая точно останется в сердце каждого!              Ира с девочкой и мальчиком со скрипкой из параллельного класса затянули «Hallelujah». Голоса дрожали — то ли от волнения, то ли от жары. Кто-то в зале вытирал слёзы. Я посмотрела на маму — она всхлипывала, хотя, возможно, просто натирала глаза от жары. Серёжа стоял рядом, улыбался и шепнул:              — Ты если решишь расплакаться — не парься. Я прикрою.              Я саркастично фыркнула, и настало время флешмоба. Нас всех вывели на середину зала. Включили трек и мы пошли навстречу друг другу, танцуя. Кто-то двигался с полной отдачей, кто-то отбывал номер, лишь бы не сбиться. Костя в костюме полицейского вышел в центр и выдал пару уверенных движений, махая рукой в сторону «нарушителей веселья». Зал взорвался от смеха и аплодисментов, даже Раиса Вячеславовна улыбнулась — вроде бы.              В какой-то момент я заметила, как Серёжа кивал мне с другого края сцены. Его губы дрогнули в лёгкой, почти незаметной улыбке. И вдруг, вопреки скепсису, усталости и всей моей хандре последних недель, я почувствовала, как внутри что-то мягко сжимается. Не грусть и не радость — а какая-то странная, тёплая щемящая волна.              «Кажется, наш Последний звонок не такой уж и плохой».              Танец закончился, мы стояли, переводя дыхания и улыбаясь, кто-то хлопал в ладоши, кто-то махал родителям. А дальше пошли благодарственные речи — родителям, учителям, бабушкам, и даже вахтёру Николаю Петровичу, который на этой волне чуть не всплакнул сам.              Затем вышли трое наших певцов с той самой слезливой песней. Мы всей параллелью девятых классов встали полукругом, и по очереди выходили в центр парами — для финального медленного танца. Серёжа подошёл ко мне первым.              В этот день мой парень, наверное, был самый красивый из всех школьников. А может, и нет — но точно самый красивый для меня. На нём была чёрная атласная рубашка, блестящая на свету, будто мокрая, и брюки, идеально подчёркивающие его фигуру: широкие плечи, плоский живот, худые длинные ноги. Он выглядел взрослым, притягательным, почти нереальным.              Слегка волнистые тёмные волосы мягко падали на лоб, и в какой-то момент он резким движением откинул их назад. Его чёлка отлетела, открыв карие, с золотистыми искрами глаза. Гладко выбритое лицо делало его черты особенно чёткими, почти нежными. И когда он улыбнулся, у него на щеках появились две ямочки, от которых у меня внутри всё, как всегда, растаяло.              Он вытянул руку. Я вложила в неё свою — и он мягко притянул меня ближе. Одной рукой обнял меня за талию, другой крепко держал ладонь. Я же положила свободную руку ему на плечо, медленно скользнув пальцами к шее — и с этой точки чуть направляла.              Сколько бы мы ни репетировали этот вальс, Серёже он всё равно давался с трудом. Шаги были немного неуверенными, движения — резковатыми. Но всё это было неважно. Он обнимал меня, шутил и неловко двигался, делая всё, что мог, чтобы я улыбалась. И я улыбалась.              — Твоя мама сейчас весь зал зальёт, — прошептал он мне, чуть касаясь губами уха.              Я скользнула взглядом по рядам — и правда. Мама вытирала глаза, стараясь делать это незаметно, но у неё получалось не очень. Горло предательски сжалось.              — Надеюсь, не утонем, — пробормотала я, отводя взгляд.              Музыка стихала. Люди аплодировали. И мы, не сговариваясь, улыбнулись друг другу.              Я снова оглянулась в сторону, где стояла мама. Улыбка у неё дрожала, глаза были красными. И почему-то это была самая тёплая улыбка, которую я от неё видела за долгое время.              Я медленно подошла. Мама молча раскрыла руки, и я шагнула в её объятия. Она прижала меня к себе, уткнулась носом в мои волосы, чуть покачала.              — Солнышко… — прошептала она. — Как ты выросла. Даже не верится.              Я крепко обняла её в ответ. А когда отстранилась, мама заметила Серёжу, который стоял чуть поодаль и неловко переминался с ноги на ногу, не желая подходить слишком близко. Я уже приготовилась к какому-нибудь напряжённому молчанию… но мама вдруг шагнула вперёд и неожиданно для нас обоих обняла его. Серёжа застыл. А потом растерянно обнял её в ответ. Она что-то сказала ему прямо в ухо, что я не могла расслышать из-за шума толпы вокруг. Серёжа лишь тихо усмехнулся ей в ответ:              — Конечно.              Я почувствовала странный укол в груди, будто меня не посвятили во что-то важное. Но мама уже повернулась ко мне:              — Ну, всё. Теперь идите празднуйте со своими одноклассниками.              Мягко подтолкнула нас вперёд, и я не удержалась — взяла Серёжу за руку. Мы двинулись обратно в зал, где уже гудели ребята, где всё вокруг шумело, вспыхивало и звонко смеялось.              — Серый, Оля! — закричал Мишка, размахивая рукой. — Давайте, сфоткаемся!              Мы подошли к самодельному, громадному плакату с надписью: «9А, навсегда вместе» и кучей наклеенных фотографий, смешных подписей и даже каракулей. Ксюшка схватила меня за плечи, Лилька встала справа. Мишка сел на корточки впереди и поднял руки вверх. Костя, конечно же, снова нацепил очки-иллюминаторы и пытался обхватить всех нас разом, вытягиваясь по центру, и крича:              — А ну все сюда!              Серёжа стоял сбоку, но я потянула его ближе и обняла за шею, заставив немного наклониться. Он засмеялся и покорно встал ближе, положив мне руку на спину.              Вспышка. Один кадр. Потом второй — на телефон Мишки. Третий — на мамин фотоаппарат. Мы менялись позами: Ксюшка делала сердечки из рук, Миша смешно кривлялся, Серёжа и Костя даже встали спиной к спине, будто в пародии на боевик. Онисимов в какой-то момент влез на скамейку и крикнул:              — Теперь фотка всего класса!              Мы сгрудились вместе, как могли. Девчонки встали чуть ближе к центру, мальчишки — по бокам. Людмила Михайловна пыталась всех выстроить так, чтобы было видно хотя бы лица, но толпа уже гудела, прыгала, Влада смеялась, Орлов щекотал Виноградову, чтобы та, наконец, тоже улыбнулась.              Когда нас, наконец, щёлкнули всех вместе, в полный рост и с перекошенными от улыбок лицами, я вдруг почувствовала, как что-то тихо щёлкнуло и внутри.              «Кажется, это тот самый момент, когда моё счастливое время в этой школе закончилось».              Я оглянулась — в зале было шумно, кто-то уже собирал вещи, обнимался. Моя мама отошла чуть в сторону, разговаривала с Татьяной Валерьевной. Серёжа говорил что-то Мишке, но, словно почувствовав мой взгляд, повернулся. Подошёл ближе, чуть наклонился и тихо сказал:              — Давай сфоткаемся вдвоём.              Я согласилась, и мы сделали ещё одну фотографию — на этот раз серьёзную, без кривляний. Серёжа обнимал меня за талию, а я прижималась к его груди.              Этот кадр стал нашей памятью — о школе, где мы встретились, были счастливы и полюбили друг друга.