Девятиклассница

      — Катя, давай отвечай, — уговаривала учительница, скрестив руки на груди.              — Ну, Ольга Анатольевна, я не хочу здесь, — протянула она, опустив глаза в тетрадь.              — Ого! Виноградова стесняется! — хмыкнул Костя. — Это что-то новенькое!              Класс зашелся тихим смешком, а Катя скорчила ему рожицу, отчего тот только шире ухмыльнулся.              — Ты можешь выйти к доске, — предложила Ольга Анатольевна.              Виноградова состроила недовольную мину, будто её попросили не ответ дать, а всю школу подмести.              «Вот ведь! Не готова — так скажи! Чего выпендриваться-то?»              — Можешь сесть на моё место, если так проще, — вздохнула учительница.              — Правда?              — Делай, что хочешь.              Ольга Анатольевна медленно направилась в конец класса, а Катя, не веря своему счастью, мигом пересела за учительский стол. У нас челюсти отвисли от такой наглости одноклассницы и доброты учительницы.              Серёжа рядом тихо усмехнулся и, не поднимая глаз от тетради, пробормотал:              — Сейчас ещё микрофон попросит.              Я чуть не прыснула.              — А потом автографы будет раздавать, — прошептала в ответ.              Виноградова убрала прядь волос за ухо, откашлялась и, приложив максимум серьёзности, начала:              — «Связь Квазимоды с Собором Парижской Богоматери»…              Я поймала себя на том, что слушаю вполуха. Впрочем, как и все остальные. Даже Ольга Анатольевна смотрела в окно, явно не вникая в содержание сочинения. Катя тараторила с интонацией робота. Я зевнула, прикидывая, сколько ещё это продлится.              Серёжа чуть отклонился назад и шепнул:              — Интересно, сколько процентов плагиата в этом шедевре? Сорок? Пятьдесят?              Мишка, сидящий спереди, тихо прыснул.              — Сто, — ответила я сквозь улыбку.              Наконец, тягомотина закончилась, и учительница задала свой дежурный вопрос:              — Сама написала или всё это из интернета?              — Сама, но кое-что и оттуда, — с невинным видом ответила Виноградова.              Серёжа чуть громче пробормотал:              — Кое-что — это «всё».              Класс прыснул от смеха, даже Ольга Анатольевна не удержалась от улыбки.              После зарубежной литературы нас ждал первый пробный экзамен — математика. Меня трясло. Я-то надеялась, что нас до весны не будут мучить.              «Ну зачем вообще эти пробники, когда мы и так ничего не знаем? В заданиях полно тем, которые мы даже ещё не прошли!»              Я пахала все выходные, решая задачи, прорешивая графики и зубря формулы. Прошлый вечер тоже ушёл в математическую бездну. Каждый день голова трещала. Я уже ненавидела всё, что связано с цифрами. Один только вид квадратного корня вызывал у меня спазмы.              Когда вспоминала, что на дворе только ноябрь, а настоящие экзамены — в июне, хотелось лезть на стену.              «Это нечестно! Ну за что всё это?!»              Я становилась ужасно нервной. Руки дрожали, живот скручивало, голова гудела, как трансформаторная будка. Понимала, что это просто пробник, ничего страшного, но сказать себе «успокойся» и действительно успокоиться — вещи абсолютно разные. И чем ближе был пробник, тем сильнее затягивалась эта петля.              — Эй, ты чего? Замёрзла? — Серёжа взглянул на меня, заметив, как меня трясёт, хотя на мне был тёплый вязаный свитер.              — Ага.              — Серьёзно? В классе как в бане.              Он всё равно притянул меня ближе, обняв за талию. Его руки тёплыми лентами обвили меня, словно пытались согреть не только тело, но и душу.              — Не знаю, — пробормотала я. — Наверное, просто волнуюсь.              — Из-за пробника? — он ухмыльнулся. — Да ты же у нас отличница.              Я покосилась на него. Конечно, сарказм. Он-то знал, что мои «отличные успехи» ограничивались парой предметов.              — Отличница без мозга, — фыркнула я.              — Ну, хоть симпатичная, — хмыкнул он.              Ткнула его локтем в бок, но он только усмехнулся и поцеловал в висок.              — Не переживай. Всё напишем.              — Мы даже не знаем, что там за задания будут…              — Ну и ладно. Главное, не умереть на втором часе.              Я тихо засмеялась.              — Три часа в душном кабинете…              — Ага. Пробник — подготовка к аду.              — О, не напоминай! — я застонала. — А кто за нами будет следить? Наша училка?              — Первые два урока — да. Потом Людмила Михайловна.              — Серьёзно? Может, даст списать…              — Конечно. Главное, чтобы не увидела, что ты списываешь, — ухмыльнулся он.              Я закатила глаза, но от одной его ухмылки стало как-то легче.              — Интересно, сколько будет вариантов…              — Много, наверное, — пожал плечами. — Но ничего, прорвёмся.              — Это ты так всегда говоришь, а потом полкласса орёт от ужаса.              — Ну, я-то не ору, — спокойно заметил он. — А ты — со мной. Значит, и ты не будешь.              Он чуть крепче прижал меня к себе, ткнулся носом в волосы.              — Если что, будем помогать друг другу. Я не брошу тебя на поле боя.              — Прям герой, — усмехнулась я.              — Угу. Только без медали, — сказал он, глядя на меня в упор. — Но с очень красивой напарницей.              Я рассмеялась и чмокнула его в щёку:              — Спасибо, мой спаситель.              Серёжа в математике соображал не хуже меня, а может, и лучше. На любой самостоятельной мы старались работать вместе, подкидывая друг другу решения, когда училка отворачивалась. Никто не оставался в обиде, и почти всегда у нас выходили приличные оценки. А если уж всё шло совсем плохо, рядом были Лиля, Костя и Ксюша, которые могли подстраховать.              Когда прозвенел звонок, Серёжа буквально впихнул меня в этот чёртов кабинет.              — Давай, отличница, марш на войну, — шепнул он, ухмыляясь.              Я натянула улыбку. Всем назло!              «Пусть думают, что мне всё равно на этот пробный экзамен».              Но внутри всё равно всё сжалось в тугой узел.              Казалось, что это были самые мучительные три часа математики в моей жизни. Мы с Серёжей даже успели поссориться прямо во время пробника — у нас в уравнении не сходился дискриминант.              — Ты минус забыла, вот и не сходится, — шепнул он.              — Ничего я не забыла, — огрызнулась. — У тебя просто руки из жопы растут.              — Ага, зато график у тебя сейчас в окно вылетит, — буркнул он, не отрываясь от тетради.              — Да хоть в космос! — прошипела я.              Он только закатил глаза и пробурчал:              — Спорим, потом посмотрим, кто из нас дебил?              — Спорим, — процедила я сквозь зубы.              Через секунду училка шикнула на нас так, что я вздрогнула, а Серёжа демонстративно прикусил язык.              Когда пробник наконец закончился, он догнал меня в коридоре, растрепанный, довольный, с видом, будто только что выиграл чемпионат мира по алгебре.              — Готовься признаваться, — сказал он. — Мой ответ будет правильным.              — Да-да, конечно, — буркнула я, не веря ни на грамм.              — Вот увидишь, — ухмыльнулся.              О результатах пробного экзамена нам могли сказать только через неделю. Учительнице предстояло проверить все пятьдесят работ «А» и «В» классов. Честно говоря, мне было её даже жаль: весь этот экзаменационный кошмар тяготил не только нас, но и учителей.              

***

             — Оль, что у тебя здесь написано? — блондинка нахмурилась, развернув мою тетрадь.              — Ксю, я уже миллион раз говорила: списывайте сколько угодно, но не спрашивайте меня, что тут написано, — простонала я, опуская голову. — Я сама в этих каракулях…              — Не разбираешься, — закончила она с ухмылкой и вздохнула. — Ну, пожалуйста! — сложила руки в молитвенном жесте и жалобно наклонила голову.              — Ох, ты даже не представляешь, как я тебя люблю, — сказала я, глядя на неё.              — Ещё как представляю, — Ксюша усмехнулась, а я уставилась в тетрадь, пытаясь расшифровать свой «врачебный» почерк.              — Так… двуглавое каменное изваяние, — медленно прочла я. — Хотя… или пельменное?              Она прыснула.              — Оля, о чём думаешь, то и видишь!              — И это при том, что я вообще не ем пельмени! — возмутилась.              Ксюша только хмыкнула:              — Значит, у тебя голова — один большой пельмень.              За соседними партами раздался дружный смех. Даже Лиля прикрыла рот рукой.              Я медленно повернула голову, прищурилась и улыбнулась:              — Конечно, только это ты двуглавое пельменное изваяние. И в каждой головке — по маленькому мозжечку.              Компания взорвалась хохотом. Ксюша вскинула подбородок, с надменным видом забрала мою тетрадь и обиженно произнесла:              — Всё, я с тобой не дружу.              — Тебя культурно послали, Ксюш, — усмехнулся Серёжка, облокотившись на парту.              Та фыркнула и демонстративно отвернулась, но продолжила списывать.              И тут раздался голос Миши:              — А почему у бога Януса две головы? — он даже не поднял глаз, увлечённо переписывая домашку по МХК у Лили.              — Ануса, — выпалила я, не успев подумать.              Наш маленький табор захохотал.              — Миша, — Лиля сквозь смех пыталась сохранить хоть каплю серьёзности, — у него одна голова смотрит в будущее, другая — в прошлое.              Онисимов поднял глаза, кивнул и вдруг хлопнул себя по лбу:              — А если у него две головы, то и всего остального тоже по два? Вот повезло!              Смех снова взорвался. Кто-то даже свалился с парты, а Серёжа, откинувшись назад, выдохнул, едва отдышавшись:              — Мих, вот серьёзно, спроси об этом у Марии Васильевны. Только с выражением.              — Ага, конечно! — тот покраснел, но всё равно улыбался.              А мы все представили эту сцену — Миша, стоящий посреди класса, с самым честным лицом спрашивает: «А у Януса...?» — и снова все повалились от хохота.              Звонок спас нас от удушья.              Дверь распахнулась, и в кабинет ввалился Костик с булкой наполовину во рту и рюкзаком, болтающимся на одном плече.              — Мария Васильевна идёт? — спросил Мишка.              — Да не, у них совещание, — выдал он, прожёвывая.              Ксюша с Мишей снова зарылись в тетрадки, а Лиля диктовала им ответы. Серёжа сидел, уткнувшись лбом в парту, и, судя по виду, искренне страдал от скуки.              — Сфоткай с чьей-нибудь тетрадки, — предложил Костя.              — Да ну, — Нагимов махнул рукой. — Потом. Может, вдохновение придёт.              Я покосилась на него, чуть нахмурившись.              «Вот ведь лентяй! Ни дома не сделал, ни сейчас списать не хочет. Даже чужую тетрадь в руки взять для него — подвиг!»              Как только Лиля освободила место, он тут же пересел ко мне, двинулся ближе и, как всегда, с этой своей ехидной ухмылкой, тихо шепнул прямо на ухо:              — Если бы у меня было две головы, как у Януса… одной бы я думал, а второй… уже довёл бы тебя до греха.              Я замерла. Глаза — по пять рублей, щёки горят, но смешок всё равно вырвался.              — Серёж! — прошипела я, замахиваясь.              Шлёпнула по щеке — не рассчитав. Слишком сильно.              Класс замер. Нагимов смотрел на меня круглыми глазами — в них смешались шок, боль и… обида. А я, как полная идиотка, улыбалась, не понимая, что только что натворила.              — Ты что, с ума сошла? — выдохнул он, тронув щёку.              — Ой… — пискнула я, прикрыв рот руками. — Я не хотела!              — Да я вижу, — фыркнул он, морщась. — Просто так — для профилактики, да?              — Прости! — заскулила я, чувствуя, как уши горят.              Он потёр щёку, усмехнулся и лениво бросил:              — Всё норм. Спасибо, что не ногой.              На его коже уже проступал ярко-красный отпечаток моей ладони.              — Оль, ну ты и дура, — Ксюша обернулась к нам с таким лицом, будто я только что расправилась с Серёжей кувалдой.              — Ага, — выдавила я, всё ещё с глупой улыбкой.              Ребята закатили глаза, хмыкнули над нашей чокнутой парочкой и вернулись к своим делам.              — Ладно, я сам виноват, — пробормотал он. — Слишком близко подошёл к святому.              — Дурак ты, — пробормотала я.              Он ухмыльнулся.              — Зато теперь у меня есть доказательства, что моя девушка опасна для жизни.              Я только открыла рот, чтобы что-то сказать, как дверь вдруг распахнулась, и в класс ворвалась Мария Васильевна.              — Всё списали с доски? — строго спросила она, хлопнув дверью.              Мы, как по команде, подняли головы и уставились на экран. На электронной доске висела презентация с текстом мельчайшего шрифта.              — А-а-а... — простонал весь класс в унисон.              — Мы ничего не видим, — озвучил общее мнение Серёжка.              Учительница прошла в конец кабинета, гулко стуча каблуками. Развернулась к доске и спокойно произнесла:              — Ну, я вот с последней парты всё вижу. Очки нужно носить!              Нагимов, изображая мученика, демонстративно достал очки и, со вздохом обречённости, надел.              — Так лучше? — спросил он с самым честным видом.              — Остальным-то не виднее! — возмутилась Влада.              — Значит, буду диктовать, — пробормотала учительница, поправляя очки на носу.              — Отлично, — тут же сказал Серёжа, стягивая свои. — Тогда очки не нужны.              Мария Васильевна вдруг бросила на него взгляд, от которого обычно у всех сразу пропадало чувство юмора, но не у него.              — А что это у тебя на лице, Нагимов? — вдруг спросила она.              Я оцепенела. Сердце ухнуло куда-то в пятки.              Серёжа спокойно поднял голову, пожал плечами, и уголок его губ пополз вверх.              — Любовь, Мария Васильевна, — произнёс он с невозмутимой серьёзностью. — Очень страстная и немного импульсивная.              Класс замер на секунду, а потом просто взорвался смехом.              Моё лицо пылало. Я буквально чувствовала, как краснею до корней волос.              — Видимо, кто-то тебя слишком сильно любит, — усмехнулась учительница, пытаясь сохранить серьёзность, но в уголках губ мелькнула улыбка.              — Зато взаимно, — спокойно ответил Серёжа, даже не моргнув.              Ещё одна волна смешков прокатилась по классу, а я едва не спряталась под парту, мысленно молясь: «Боже, пожалуйста, просто сотри меня с лица земли прямо сейчас!»              После урока мы с Серёжей, Лилей и Костей сидели на лавочке в школьном коридоре, а перед нами, размахивая руками, стоял Мишка. Он, как обычно, рассказывал с таким азартом, будто выступал на собственном стендап-концерте.              Накануне он сел не в тот автобус, уснул и очнулся где-то в садовом товариществе за городом. Местная бабка, не разобравшись, кто он, приняла за внука и потащила во двор — «колоть дрова и топить баню». Мишка, как всегда, вежливый до идиотизма, пытался отмазаться, но та оказалась настойчивее. В какой-то момент он уже представил себя героем сказки «Ивасик-Телесик», которого вот-вот посадят на лопату и засунут в печь, поэтому, не дожидаясь продолжения, смылся на первом же автобусе. И, разумеется, снова — не в ту сторону.              Мы умирали от смеха. Лиля согнулась пополам, Костя бил кулаком по лавке, а Серёжа откинулся на спинку, склонив голову и фыркнул:              — Мих, твоя жизнь — один большой анекдот. Только концовка всегда тупая.              Тот возмутился, но сказать ничего не успел — на нас налетела Ксюша.              — Почему вы не пошли со мной в столовую?! — буркнула она, надув губы.              — А мы испугались, — лениво протянул Костя, изогнув бровь. — Ты рванула через всю толпу, как баран, сбивая всех. А мы ценим свою жизнь.              — Я — баран?! — Ксюшка упёрла руки в бока и прищурилась.              От её грозного взгляда Лиля прыснула, а я едва удержалась, чтобы не рассмеяться вслух.              — Ксюш, — сказала я, с трудом сдерживая улыбку, — после двуглавого пельменного изваяния ты выросла в уме до барана. Это прогресс.              Компания взорвалась смехом. Даже Серёжа не удержался — тихо усмехнулся и наклонился ко мне:              — Жёстко, но красиво.              Подруга фыркнула, закатила глаза и гордо развернулась.              — Умники, блин, — буркнула она и ушла в кабинет, где у нас должен был быть следующий урок.              Когда смех стих, повисло короткое молчание.              — Ну и кто из вас двоих пойдёт извиняться? — Лиля смерила нас с Костей взглядом, от которого мороз пошёл по коже.              — А я-то при чём? — возмутился Костя.              — А это я назвала её бараном?              — Нет.              — И?              — Но это же шутка!              — Но это же Ксюша!              Костя закатил глаза, откинулся на спинку лавки и буркнул:              — Не пойду. Пусть обижается.              Журавлёва устало вздохнула и уставилась на меня. В её взгляде читалось: «Ты пойдёшь. Добровольно. Сейчас».              Я подняла руки, сдаваясь:              — Ладно-ладно, всё поняла!              — Вот и отлично, — Лиля тут же просияла.              Серёжа склонился ко мне ближе:              — Ну всё, иди мирись, командир миротворческих войск.              Я хихикнула и убежала за Ксюшей.              В кабинет влетела со звонком — как буря, как драма, как человек, которому жизненно необходимо искупить вину перед величайшей из женщин. Учителя ещё не было, и я, не теряя ни секунды, эффектно облокотилась на парту перед Ксюшей, заломив руки, будто в молитве.              — О Великая и Несравненная Ксения! — начала я с пафосом. — Непреклонная Леди Из Столовой, Победительница Очередей, Повелительница Диет и Разрушительница Глютена! Защитница Низкокалорийных Соусов и Хранительница Святого Листа Салата!              Ксюша моментально прищурилась, но уголки губ дрогнули.              — Прости ничтожную меня, — трагично продолжала я, — что в слепоте своей осмелилась сравнить тебя с бараном, когда ты, безусловно, достойна звания Священной Королевы Скатертей и Безуглеводных Булок!              Подруга не выдержала — прыснула, прикрыв рот ладонью.              — Идиотка, — выдохнула она, смеясь.              А за спиной раздался знакомый, насмешливый голос Серёжи:              — Избушка-избушка, повернись ко мне передом!              Я обернулась, но только головой — он стоял, лениво постукивая линейкой по ладони и глядя на меня своей наглой ухмылкой.              — Зачем? — спросила я, всё ещё облокотившись на парту, едва переводя дыхание после своей «речи».              Он хмыкнул, прищурился и, не отводя взгляда, звонко шлёпнул меня линейкой по заднице.              — Эй! — я подпрыгнула, красная до ушей, схватилась за место «удара». — Ты офигел?!              — А что ты тут так удобно стоишь? — совершенно невинно изогнул бровь.              — У меня теперь синяк будет! — выпалила я.              Он сделал шаг ближе, глаза блестели, уголки губ чуть дрогнули.              — Ну и что? Заслужила.              Я уже подняла руку, чтобы отвесить ему ответный удар, но он перехватил моё запястье, наклонился ближе и, почти не разжимая губ, прошептал у самого уха:              — Попробуй ещё раз — и посмотрим, сколько шлепков ты выдержишь.              Я перестала дышать, мурашки пробежали по всему телу.              Серёжа усмехнулся, отпустил руку и добавил с видом ангела-чертёнка:              — Учитель.              В дверях стояла учительница по геометрии, наблюдая за всем этим цирком. Нагимов отступил, делая невинный вид. Кажется, я никогда не видела, чтобы он так радовался появлению учителя.              «Ему сегодня повезло. Но ненадолго».