Девятиклассница

      Я вернулась в школу в понедельник. Подруги встретили меня взглядами, от которых хотелось провалиться сквозь землю. В их глазах было столько жалости, что дышать становилось трудно.              — Оль, как так? — осторожно спросила Ксюшка.              — Ужасно.              Она тяжело вздохнула.              — Так ты теперь встречаешься с этим Максом? — её голос прозвучал с таким осуждением, что меня будто током ударило.              — Нет! С чего ты это взяла?              — Ну, ты же ушла от Серёжи к нему, — спокойно ответила она.              — Чего?! — голос невольно сорвался на крик. — Я ни к кому не уходила! Макс — только друг. У меня с ним ничего не было и не может быть!              — Оль, не ори на меня! — резко ответила Ксюша.              Опомнилась: «Ору на лучшую подругу... Идиотка».              — Девчонки, вы привлекаете слишком много внимания, — строго заметила Лиля.              Я закрыла лицо ладонями. Вокруг стояла напряжённая тишина, но я отчётливо слышала собственное сердцебиение.              «Как же стыдно... Я совершенно не могу себя контролировать».              — Я с тобой сажусь на урок, — вдруг заявила Ксюшка.              — Нет! — я снова вспыхнула. — Ты что, решила…              Слова застряли в горле, потому что в кабинет вошёл Серёжа. Мгновенно отворачиваясь, я спрятала лицо за длинными прядями волос и уставилась в парту.              «Господи, пусть он сядет где угодно, только не рядом со мной...»              Каждая секунда превращалась в пытку. Нагимов прошёл мимо меня, даже не замедлив шаг, и сел за последнюю парту в первом ряду.              Я осторожно выдохнула — вроде бы с облегчением, но внутри всё равно сжалось.              «Похоже, мы и правда расстались. И он не будет делать вид, что всё в порядке».              Ксюшка тихо прошептала:              — Теперь он вряд ли сядет с тобой.              — Ксю, я не хочу об этом говорить.              Прозвенел звонок, подруга пересела ко мне за парту.              Весь урок я не могла избавиться от чувства, что Серёжа смотрит на меня. Его взгляд словно прожигал спину. А может, мне только казалось. Наверное, я просто хотела верить, что ему не всё равно.              Ксюша всё время пыталась обернуться, чтобы посмотреть на него, но каждый раз я одёргивала её, толкая ногу коленкой под партой. После нескольких безуспешных попыток она тяжело вздохнула и сдалась.              Когда прозвенел звонок, Нагимов собрал рюкзак быстрее всех. Прошёл мимо меня так близко, что я ощутила его дурманящий парфюм. Меня передёрнуло.              «Как долго я смогу это терпеть? Какой же нужно быть дурой, чтобы верить, что после всего он сможет простить меня?»              Слёзы подступили к глазам, и я быстро заморгала, чтобы не разреветься прямо в классе.              «Я ужасна, отвратительна… И если я сама не могу себя простить, то как это сможет сделать он?»              

***

             К попытке примирения созрела только к середине недели. Ксюша буквально каждый час долбила меня по этому поводу. Её настойчивость выводила из себя. Но, наверное, если бы не она, я так и не решилась бы подойти к Серёже.              — Ты меня поняла?! — строго спросила Ксения, нависая надо мной, как злая училка.              — Да-да! Хватит уже! — огрызнулась я. — Всё равно ничего хорошего из этого не выйдет.              — Зато хоть что-то выйдет! Или хочешь, чтобы всё так и осталось?              Я отвернулась, пробормотав себе под нос:              — Конечно, не хочу...              — Вот! Поэтому идёшь к нему после уроков и говоришь, что думаешь.              — Что думаю? — переспросила я, не до конца осознавая её слова.              — Нет, только не вздумай сваливать на него всю вину! — предостерегла подруга, прищурив глаза.              Я всмотрелась в неё и вдруг поняла, как сильно она изменилась. Её голос стал твёрже, взгляд — увереннее. «Наверное, это влияние Олега...» И, как ни странно, эти перемены мне нравились.              — Просто признай свою ошибку, скажи, что не думала о последствиях, попроси прощения... ну, по классической схеме, — продолжала она.              «Я уже это делала — сразу, как только он всё узнал. Толку от этого ноль, но попробовать ещё раз стоит».              — Окей, поняла! — раздражённо подняла руку вверх.              На пару минут мы успокоились. Я даже начала думать, как лучше всё сказать Серёже, но Ксюша снова вдруг заговорила:              — Надеюсь, то, что я сделала, поможет...              — Что ты сделала? — у меня глаза чуть из орбит не вылезли.              — Да ничего особенного... — она стала перебирать подол юбки, уставившись в пол.              — Ксюша!              — Что?              — Говори!              — Ну... я попросила...              — Кого?!              — Парней, чтобы они поговорили с ним.              Я медленно опустила голову, прижав ладонь к глазам.              «Господи, эта девчонка меня когда-нибудь точно погубит...»              — И? — выдохнула я, готовая услышать самое страшное.              — Олег сказал, что Серёжа вроде бы не злится уже, — неуверенно пробормотала блондинка. — Ну… не так сильно, как раньше.              — «Не так сильно» — это как? Он теперь просто ненавидит меня вежливо? — процедила я, буравя её взглядом.              — Не начинай, — она закатила глаза.              Я сжала в руках ремешок сумки, выдохнула и спросила:              — А кто-то из мальчиков… знает про Макса? Ну, рассказывал им Серёжа?              Подруга приподняла бровь:              — В смысле про то, что ты с ним гуляла за спиной Серёжи?              Ответила сквозь зубы:              — Да. Может, с Костей говорил или с Мишей?              Ксюша на секунду задумалась, глядя куда-то в сторону.              — Вроде нет, — пожала плечами. — А Лилька, думаю, Косте не рассказывала, она же знает, какой он вспыльчивый.              Я тихо выдохнула.              «Значит, не рассказывал. И Костя не знает».              Странное облегчение скользнуло по телу. Всё же, если бы Костя знал — наверняка уже высказал бы мне всё, как умеет.              Я вспомнила прошлый год — тот случай с Виноградовой, когда они с Серёжей встречались около недели. А потом она, с её вечной фальшивой улыбочкой, объявила, что ей просто скучно и что у неё уже кто-то другой.              Серёжу тогда это сильно задело и он однажды проговорился об этом Косте. После этого Ромашечкин весь год едко подкалывал Виноградову, цеплялся к каждому её слову. Он не умел прощать людей, которые делали больно его друзьям.              И вот теперь — я. Та, кого Костя бы точно возненавидел. Та, кто сама стала для Серёжи… второй Виноградовой.              «Хотя ведь это не так. Я люблю его. Просто… сделала глупость. Но разве в его глазах есть разница? Или теперь всё выглядит одинаково?»              Провела ладонью по лицу, стараясь не расплакаться.              — И всё-таки, — тихо спросила, — что он им сказал? Парням.              — Ну… — Ксюша замялась. — Он сказал, что вы оба виноваты.              — Оба? — я подняла брови. — Он правда сказал «оба»?              — Да. И что просто… устал.              «Устал от всего. Значит, и от меня тоже».              Скрестила руки на груди и выпалила:              — Ладно. Я подойду к нему. Скажу, что должна сказать. Довольна?              — Теперь да, — улыбнулась она.              Я же сидела, уткнувшись взглядом в плитку пола, не в силах собраться.              «Что сказать? Как объяснить то, чего сама не понимаю?»              Серёжа вышел из школы после всех уроков. Я смотрела в его знакомую до каждой складки куртку. Шёл, как обычно: руки в карманах, взгляд вдаль. Ни спешки, ни эмоций. В ушах были наушники — как защита от мира. От меня, в том числе.              Я ускорила шаг, поравнявшись с ним. Пару минут мы шли молча. Только снег поскрипывал под ногами.              — Серёж! — позвала я, когда нервы не выдержали.              Он не остановился, только чуть дёрнул плечом.              — Серёж, пожалуйста, давай поговорим!              Выдохнул, вынул один наушник.              — О чём? — спокойно спросил, но в этом спокойствии была вся злость, что копилась эти дни.              — Ты серьёзно? Мы так и будем делать вид, что друг друга не существует?              Тяжело посмотрел на меня:              — Я не делаю вид. Я просто не знаю, что тебе сказать, — в его голосе была усталость и бессилие.              — Тогда слушай, — выдохнула. — Я понимаю, что ты злишься.              Он горько усмехнулся:              — Поздновато, но ладно, — всё-таки остановился и повернулся ко мне. — Говори. Только без «я не хотела». Я это уже слышал.              Я замерла, потом кивнула.              — Хорошо. Тогда просто скажу: мне плохо без тебя.              — Мне тоже, — мгновенно ответил он. — Но «плохо» не отменяет всего остального.              Кольнуло в груди. Отвела взгляд, пока снег медленно падал между нами. Белые хлопья ложились на плечи, таяли на куртках, смешиваясь с дыханием.              — Я соврала, — выдавила. — О чём очень жалею. Не надо было встречаться с Максом тогда. Не надо было переписываться с ним. Но... — сделала глубокий вдох, пытаясь собрать остатки смелости. — Я снова виделась с ним. Несколько дней назад.              Серёжа чуть дёрнул подбородком, но ничего не сказал. Его лицо оставалось непроницаемым.              — Мы просто поговорили, — горло сжалось. — А я... только и делала, что ныла из-за тебя. Жаловалась, плакала. Между нами ничего не было, потому что я хочу быть с тобой. Только с тобой. Я люблю тебя.              Его взгляд стал жёстким.              — Зачем ты мне это сейчас говоришь? — тихо спросил, а по моей спине пробежал холод.              — Потому что хочу, чтобы ты знал правду… — прошептала я, чувствуя, как голос предательски дрожит.              Он коротко и тяжело выдохнул, отводя взгляд в сторону.              — Поздно, Оль. Знаешь, я, может, и хотел бы тебе верить, но у меня больше не выходит. Я тебе говорил, что он не просто друг. Ты слушала, кивала, обещала. А потом сделала по-своему, — качнул головой и усмехнулся без тени улыбки. — Как будто проверяла, сколько я выдержу.              — Нет… не так.              — А как? — его голос стал резче, чуть глухой от сдержанной ярости. — Ты садишься к нему в тачку, врёшь мне, потом стоишь тут и говоришь, что любишь.              Замолчал, сжал губы.              — Любовь — это не когда делаешь больно, а потом извиняешься, — опустил глаза. — Это когда хотя бы стараешься не делать больно.              Дыхание сбилось. Казалось, каждое слово падало прямо в грудь, ломая изнутри.              — Серёж, я…              — Не надо, — голос стал совсем тихим. — Я просто больше не хочу всё это крутить в голове.              Провёл рукой по волосам.              — Мне кажется, я просто… перегорел.              Сердце дрогнуло.              — Что ты хочешь сказать?              Он молчал несколько секунд, которые тянулись вечностью. Потом тихо произнёс:              — Я уже не могу, — развернулся и пошёл прочь.              Снег хрустел под его шагами, и каждый этот хруст звучал как приговор. Я осталась стоять, словно приросшая к земле, не в силах поверить, что всё кончено.              Потом сорвалась с места и побежала за ним.              — Серёж! — крикнула, почти захлёбываясь слезами. — Серёж, пожалуйста, подожди!              Он не обернулся.              — Я так виновата, — догнала его и схватила за рукав. — Но я правда люблю только тебя. Прости… пожалуйста, прости меня. Я не могу без тебя…              Он выдернул руку из моих пальцев и пошёл дальше.              

***

             Придя домой, я плакала до икоты. Боль разрывала изнутри, словно кто-то выдирал из меня куски.              «Он не простит. Не сможет. Перегорел…»              Поздно вечером я снова не выдержала. Открыла переписку и набрала сообщение дрожащими пальцами.                     Ольга [22:18]       Серёж, пожалуйста, прости меня       я уже не знаю, что сказать       просто я люблю тебя и не могу без тебя                     Видела, что он был онлайн.              Прошло, наверное, мучительно долгих пять минут. Появилось «печатает...», потом исчезло.              Тишина давила, душила. Я обхватила себя за плечи, представляя, что это Серёжа. Что подошёл, прижал к себе, поцеловал в макушку, сказал, что всё будет хорошо. Но вместо этого — холодный экран и чёрные буквы моего последнего сообщения.              Я не понимала, как обида может быть такой сильной. Что человек, который ещё недавно целовал меня, теперь проходит мимо, не сказав ни слова. Никакие оправдания, никакие слова — ничего не помогало. Он просто отгородился, выстроив стену и заперевшись внутри.              

***

             На следующий день я шла в школу без макияжа, в растянутом сером свитере и джинсах. Мне не для кого было больше стараться.              Села за свою парту, стараясь не смотреть по сторонам. И всё равно заметила, как Серёжа вошёл, не глядя ни на кого. Шёл спокойно, но в каждом шаге чувствовалось напряжение. Молча прошёл мимо, даже не бросив взгляда на меня, и снова сел за последнюю парту. Услышала, как уронил рюкзак на пол.              Ксюша с Лилей переглянулись, пытаясь понять, как мне помочь. Но что они могли сказать? Если бы виноват был он — они бы точно нашли слова: «да он козёл», «не ценит тебя». Но тут всё было наоборот. Виновата была я. Только я.              Серёжа ведь предупреждал, просил, прямо говорил: «Не гуляй с ним без меня». А я делала по-своему: переписывалась, обнималась, почти поцеловала. И вот теперь — расплачивалась за каждое «пустяковое» решение.              Иногда думала: «А если бы всё было наоборот? Если бы он поступил так же? Простила бы я его?» Наверное… Не знаю. Но я точно знала одно: я не умею быть такой гордой, как он.              Серёжа мог пройти мимо с холодным, спокойным лицом, словно ничего не чувствует. А я бы, даже если бы ненавидела, всё равно подошла. Потому что когда любишь — разве важна гордость?              

***

             В пятницу всё было так же — тот же холод, то же расстояние. Я видела, как Серёжа смеётся с Костей и Мишей на перемене. Но это был короткий, сухой смех, просто ради приличия. Он не шутил, не подкалывал никого, как раньше.              Иногда я случайно ловила его взгляд. И каждый раз он тут же отводил глаза.              Ночью почти не спала. Держала телефон в руках, открывала переписку, набирала сообщение и стирала.              «Что ещё сказать, чтобы он простил?»              Но я больше ничего не могла придумать. Всё уже было сказано.              И я до конца отчаялась.              

***

             Утром в субботу первым уроком была физкультура. Все уже переоделись, что-то шумно обсуждали, уходили в зал, а я всё сидела на лавке в раздевалке, уставившись в свои кроссовки. Шнурки свисали, и я не могла заставить себя даже завязать их.              — Эй, Оль, — тихо позвала Ксюша.              Она стояла в дверях в спортивной форме, с собранными волосами, когда все остальные давно ушли.              — Ты идёшь?              Быстро глянула на неё и снова опустила взгляд. Кивнула, но не сдвинулась с места. Меня будто прибило к этой дурацкой лавке.              — Иди, Ксю, — выдавила. — Я сейчас подойду.              Она вздохнула и подошла ближе, села рядом.              Мы молчали. Минуту, может, две. Слышно было, как в зале уже что-то гремит, кто-то смеётся, как по полу отскакивает мяч.              — Он так и не разговаривает с тобой? — наконец спросила она.              Я кивнула, не поднимая головы. Слёзы сами наполнили глаза, но я быстро провела ладонью по лицу.              — Оль… — Ксюша тяжело вздохнула. — Я даже не знаю, что тебе сказать.              Потянулась и обняла меня. Из моей груди вырвался тихий, сдавленный всхлип.              — Эй, — прошептала она, — не плачь.              Я уткнулась ей в плечо, а она медленно гладила меня по спине. От неё пахло шампунем, ванилью и мятной жвачкой — почему-то этот запах успокаивал.              — Я думаю, — сказала она, чуть отстранившись, — ему просто нужно время. Он же не из камня.              — Думаешь?              — Он тебя любит, я это вижу. Просто дай ему чуть-чуть побыть одному. Потом сам подойдёт.              Я слабо кивнула. Ксюша встала, взяла меня за руку и, улыбнувшись, выдала:              — Пошли в зал. Может, там сейчас Виноградова шлёпнется, а мы, представляешь, такой момент пропустим!              Хмыкнула и вытерла глаза.              — Ладно, пошли.              В спортзале пахло потом и мячами. Ребята уже играли в волейбол. Мяч глухо стучал о пол, сетка колыхалась от ударов.              — Ну наконец-то, — недовольно буркнул физрук. — Где вас носило?              — Мы стратегию обсуждали, — не моргнув, ответила подруга.              Он махнул рукой:              — Быстрее в строй!              Ксюша подбежала к позиции подающей, нагло согнала Владу с места:              — Дай, покажу класс.              Та фыркнула, но отступила. Саурова ловко поймала мяч, подбросила, сделала подачу и он пролетел прямо над сеткой.              Я встала рядом, невольно переведя взгляд на другую сторону площадки. Там, за сеткой, стоял Серёжа — в белой футболке, с чуть приподнятыми рукавами, весь такой сосредоточенный.              Наши взгляды встретились всего на секунду, но этого хватило, чтобы дыхание сбилось. Я быстро шмыгнула носом и отвернулась — как раз вовремя, чтобы увидеть, как Ксюша, смеясь, падает, пытаясь спасти мяч.              — Да чтоб тебя, — выругалась она, поднимаясь.              Я тихо рассмеялась сквозь остатки слёз.              Через пару минут заразительный азарт подруги накрыл всех. Она бегала по площадке, прыгала, громко командовала:              — Влад, давай-давай, твой мяч!              Одноклассница же делала вид, что волейбол — это не спорт, а дефиле: отбивала мяч ладонью и тут же поправляла волосы. Миша, стоявший рядом, подыгрывал — ловил её мячи, прикрывал, и то ли помогал, то ли флиртовал. Костя с его стороны площадки, наоборот, играл по полной, почти как на соревнованиях: падал, поднимался, снова отбивал.              — Кость, ты что, на Олимпиаду собрался?! — крикнула Ксюша, когда он очередной раз полетел за мячом.              — Учись, Саурова! — хмыкнул он, запыхавшись.              Лиля и Ира стояли позади, прикрывая тыл. Журавлёва с недовольным видом: ей вообще было всё это неинтересно. Ира, наоборот, ловила каждый момент, старалась помочь, но часто отбивала не туда, куда надо.              Я же делала вид, что участвую, но на самом деле просто следила, как мяч летит туда-сюда, как Серёжа не торопясь, но уверенно двигается по своей половине. Он подавал точно, сильно, но без понтов — просто играл, как всегда: собранно, чётко, с холодной концентрацией. Как будто ничего не случилось. Как будто всё это — просто урок физры, а не наша личная катастрофа.              Я старалась отбивать, иногда даже получалось. Бывало, что мяч попадал по пальцам, и было больно, но не обращала внимания.              «Главное — двигаться. Делать хоть что-то, чтобы не думать».              Команда Серёжи вела по очкам, и физрук, оторвавшись от телефона, буркнул:              — Так, давайте балансируем. Кость, поменяйся с Новиковой.              — Со мной? — переспросила.              — С тобой, — уточнил физрук, уже отворачиваясь.              Ромашечкин хмыкнул, подмигнул мне и махнул рукой:              — Ну, давай, меняемся, спортсменка.              — Обожаю, — пробормотала я себе под нос и закатила глаза.              Переходя на другую сторону, чувствовала, как внутри всё напряглось: «Отлично. Теперь придётся стоять рядом с ним». Встала на место Кости в задней линии. Серёжа же стоял в передней, около сетки, ко мне спиной.              «Ладно. Просто игра. Всего лишь дурацкий волейбол».              Физрук крикнул:              — Влада с Сарановым тоже поменяйтесь. Новикова, твоя подача.              Я вздохнула, взяла мяч. Ладонь была влажной, сердце колотилось. Подкинула мяч вверх и ударила. Он даже не долетел до сетки — просто плюхнулся рядом.              «Ну да, супер…»              Ваня подошёл, поднял мяч с пола и перекинул его другой команде. Миша с той стороны поля лениво подбросил мяч и мощно ударил. Мяч перелетел через сетку — Серёжа легко отбил его вверх, Орлов успел подстраховать и вернул подачу обратно. Мяч снова полетел в воздух, но тут как вихрь в игру ворвалась Ксюша.              — Не дождётесь! — выкрикнула она и отбила мяч, отправив его точно в центр нашего поля.              Катя, стоявшая впереди, неуверенно отбила его обратно — мяч с хлопком приземлился прямо у ног Иры. Та ойкнула, не успев даже среагировать.              — Ир, ну ты серьёзно?! — разозлилась Ксюшка.              — Я просто… не видела, — пробормотала та.              — Конечно, не видела, — буркнул Костя, сжимая кулаки. — Видимо, ресницы мешают обзору!              Физрук, оторвавшись от телефона, хмуро глянул на Ромашечкина:              — Играй, Кость. Меньше комментариев.              Мяч снова стал летать туда-сюда, ребята постоянно менялись позициями, крики перемешивались со смехом. Счёт стал почти равный.              Я старалась хоть как-то отбивать, включиться, не выпадать. Силы кончались, и я всё чаще просто смотрела, как другие носятся по залу.              Через несколько минут позиции снова сменились, и я опять оказалась в задней линии — на той самой ненавистной позиции подающей. Всё тело гудело от усталости и недосыпа.              Серёжа обернулся, коротко посмотрел на меня через плечо.              — Лови, — буркнул, подкидывая мяч.              Я растерянно поймала.              — С нижней подачи бей, — уверенно сказал он, глядя мне прямо в глаза. — Не ладонью, а кулаком. Резко.              Кивнула, перехватывая мяч.              — Вот так? — спросила я, пробуя движение в воздухе.              — Да. Только не зажмуривайся, — в уголках его губ мелькнула слабая, почти невидимая улыбка.              По телу будто пробежал тёплый ток. Я сделала глубокий вдох, подняла взгляд и подала, как Серёжа сказал. Мяч взлетел по правильной дуге, перелетел через сетку и с хлопком приземлился на площадке соперников. Ни Костя, ни Ксюша не успели добежать — просто растерянно переглянулись.              — Вот это подача, Оль! — с восхищением выкрикнула подруга через сетку.              Я не смогла сдержать улыбку и посмотрела в спину Серёжи.              «Он помогает даже, когда мы уже расстались…»              Игра продолжалась. Ксюша с той стороны орала, саркастично подбадривая соперников:              — Давай, Влад, не зевай!              — Да я не… ой! — мяч пролетел мимо неё и глухо стукнулся об пол.              — Очко наше! — довольно крикнул Костя, хлопаясь ладонями со смеющимся Мишкой.              — Ну, держитесь, — усмехнулся Серёжа, подбрасывая мяч.              Я видела, как его пальцы уверенно ложатся под мяч, как напрягаются мышцы предплечья. Он быстро и высоко кинул мяч с верхней подачи. Ксюша отбила и мяч полетел обратно к нам… ко мне.              Я бросилась вперёд, одновременно с Серёжей. Он тоже пошёл на приём, чуть сбоку. И мы столкнулись. Я не успела даже вскрикнуть — он резко схватил меня за талию, не давая упасть. Воздух вырвался из лёгких. Крепкие ладони Серёжи на мгновение задержались на моих рёбрах, а его дыхание обожгло кожу.              — Осторожнее, — хрипло бросил, глядя прямо в глаза.              Сердце стучало где-то в горле.              Через секунду отпустил, сделал шаг назад.              — Мяч, — коротко подал сигнал Ване.              За сеткой Ксюша снова кричала, Мишка рядом опять смеялся, физрук что-то говорил, но всё это звучало как сквозь воду. Серёжа вновь спокойно встал на позицию, а я всё ещё ощущала тепло его рук на коже.              «Боже… Может… Может быть, не всё потеряно?»              После физры день тянулся мучительно медленно.              Серёжа всё также сидел за последней партой, как и всю неделю. Молчал, делал записи, словно весь мир за пределами тетрадки перестал существовать.              Я тоже пыталась сосредоточиться, но слова расплывались, и каждая минута казалась вечностью. Даже Костя с Мишей почти не болтали, а Лиля с Ксюшей переглядывались без привычных комментариев.              Когда прозвенел последний звонок, я специально задержалась — собирала ручки, медленно застёгивала сумку, просто тянула время, надеясь… сама не знаю на что. Но когда подняла глаза — Серёжи уже не было.              Вышла из класса последней. В коридоре ждала Ксюша, болтая с Лилей. Костя стоял рядом, перекидывая рюкзак на плечо.              — Пошли вместе, — предложила Саурова, глядя на меня.              Я кивнула, и мы втроём спустились по лестнице. На улице снова начинал идти снег. Казалось, за эту неделю выпала месячная норма осадков. Костя махнул нам и пошёл провожать Лилю — те двинулись в сторону её дома. Мы с Ксюшей шли молча. Только под конец пути, почти перед её домом, она выдохнула:              — Оль, не грусти. Всё утрясётся.              Я натянуто улыбнулась:              — Угу.              Она быстро обняла меня и, махнув рукой, свернула к своему подъезду.              Оставшись одна, я сунула руки глубже в карманы и пошла дальше, к автобусной остановке. Уже видела её навес впереди и вдруг… застыла. Там, на лавке, в расстёгнутой куртке, с телефоном в руках сидел Серёжа.              «Он же должен был уже уехать… У него обычно тренировка в это время. Зачем он здесь?»              Захотелось развернуться и уйти дворами, но автобус ходил редко, а идти пешком тридцать минут по снегу — нет, спасибо.              «Ладно, постою. Всё равно, может, его автобус вот-вот подъедет».              Медленно подошла, чувствуя, как внутри всё сжимается. Нагимов даже не поднял головы. Я встала рядом — на расстоянии вытянутой руки. Рядом никого не было, только редкие машины разрезали воздух коротким гулом.              Серёжа на секунду поднял глаза, наконец заметив меня.              — Автобуса всё нет, — тихо пробормотал, словно оправдываясь за своё присутствие здесь.              — Понятно, — выдохнула я и села рядом с ним.              Он убрал телефон в карман и вдруг бросил:              — Я тебя не простил.              Я вздрогнула, посмотрела на него. Он даже не глянул на меня.              — Знаю, — прошептала.              Посмотрела на дорогу перед собой, где раз за разом проносились машины.              «Сказать что-нибудь? Или лучше молчать? Может, просто уйти? Господи, пусть уже приедет этот автобус. Пожалуйста. Любой, хоть не мой».              Теребила рукав парки, пока между нами пульсировала тишина. Я даже краем глаза заметила, как Серёжа глубоко вдохнул, но ничего не сказал.              «Всё. Надо уходить. Просто подняться и пойти домой пешком. Пусть думает, что хочет. Я больше не выдержу».              Но не успела даже пошевелиться, как он вдруг подал голос:              — Ты опять без шарфа.              Я моргнула, не сразу поняв, что это было мне адресовано. Серёжа всё так же смотрел вперёд, не поворачиваясь.              — А ты без шапки и в расстёгнутой куртке, — парировала я, стараясь не улыбнуться.              Он чуть дёрнул уголком губ.              — Мне тепло.              — Конечно, — фыркнула. — На улице же июнь.              Серёжа только коротко хмыкнул.              «Как же сильно хочу, чтобы он просто… прижал к себе. Чтобы сделал этот один, простой шаг, как раньше. Чтобы сказал: "Ладно, всё, хватит". И всё снова встанет на свои места».              Сквозь шуршание шин услышала далёкий рёв двигателя. Из-за поворота показались фары автобуса — моего автобуса.              Сердце дёрнулось, но я не пошевелилась. Серёжа смотрел на приближающийся транспорт, потом перевёл взгляд на меня.              — Это твой, — спокойно заметил он.              — Знаю.              — Не идёшь?              — Нет.              Автобус остановился. Двери открылись с сухим шипением, несколько человек вышли, двери закрылась, и транспорт уехал.              Серёжа провёл ладонью по волосам, вздохнул.              — Ты упрямая, как всегда.              Я усмехнулась сквозь комок в горле:              — Ага, такая же как и ты.              Он коротко фыркнул:              — Вот поэтому нам и тяжело.              Посмотрела на него. В полумраке его глаза казались почти чёрными.              — Тяжело, — тихо повторила. — Но ведь… иногда хорошо же было.              Он вдруг глянул в сторону дороги — из-за поворота появился ещё один автобус — на этот раз его. Пальцы свело от холода и бессилия.              «Сейчас он уедет. Просто встанет, поднимется в этот дурацкий автобус, а я так и останусь здесь — мерзнуть, жалеть, ждать…»              Серёжа лениво поднялся. Встал, смотря на проезжую часть, потом перевёл взгляд на меня:              — Ты замёрзнешь. Иди домой.              Я только кивнула.              — Оль.              Подняла голову.              — Что?              Он опустил взгляд и тихо сказал:              — Возьми шарф.              Я растерянно моргнула. Он снял с шеи бело-синий, в полосочку шарф и протянул мне. Обмотал им мой воротник. Пальцы чуть дрогнули, когда коснулись моей щеки.              — Иди домой, — повторил.              И прежде чем я успела что-то сказать, шагнул к автобусу. Двери открылись и Серёжа зашёл внутрь, не оборачиваясь.              

***

             Я заворачивалась в его шарф даже дома, лёжа в кровати. Вязаная ткань впитала его запах, и я, уткнувшись в неё, гладила пальцами. И каждый раз накатывало так больно, что закрывала глаза, чтобы не расплакаться снова.              Серёжа всё так же не писал и не звонил. А я каждые полчаса брала телефон, глядела в экран и клала обратно.              Прокручивала в голове слова Ксюши: «Ему нужно время. Он тебя любит. Дай ему чуть-чуть побыть одному». Подождать — проще всего звучит, но труднее всего делается.              Меня будто разрывало изнутри. Надежда и страх жили рядом, как две соседки, которые всю ночь ругаются из-за стены.              «Ну, пожалуйста, напиши. Хоть слово. Хоть что-нибудь».              К вечеру воскресенья я смирилась: «Ну, значит, встретимся в школе завтра. Может, что-то изменится. Может, он сам посмотрит и поймёт».              Засела за домашкой по английскому, перечитывала одно и то же предложение в учебнике пятый раз подряд. Хотелось позвонить Серёже, спросить, как делается задание, как раньше. Но только шумно вздохнула и снова опустила голову, чувствуя, как глаза жгло от слёз.              И тут, в углу экрана открытого передо мной ноутбука, всплыло маленькое серое окошко.                     Сергей [17:44]       Ты дома?                     На секунду перестала дышать. Уставилась в экран, не веря глазам. Пальцы затряслись.              Набрала ответ почти машинально:                     Ольга [17:44]       да                     И зависла над клавиатурой, не зная, что делать дальше. Секунды тянулись мучительно долго.                     Сергей [17:45]       Выйди       Я подхожу                     Вскочила со стула так резко, что ручка упала на пол и покатилась под кровать.              «Он идёт. Идёт! Господи…»              Метнулась к шкафу, рывком распахнула дверцы. На глаза попался серый свитер. Натянула его прямо поверх домашней футболки. Потом джинсы — еле застегнула пуговицу, руки тряслись.              «Только бы не выглядеть идиоткой. Только бы не заплакать при нём…»              Поймала своё отражение в зеркале — взъерошенные волосы, красные глаза, вздёрнутый нос.              «Великолепно. Просто картина отчаяния».              Быстро пригладила волосы ладонями, чтобы не выглядеть совсем замученной. Схватила его шарф, неловко обмотала вокруг шеи, чуть ли не на узел, и вылетела в гостиную. Мама и папа сидели на диване, телевизор бубнил что-то про политику.              — Мам, я выйду, — выпалила, хватая сапоги. — Ко мне… Серёжа пришёл.              Она подняла тёплый и понимающий взгляд.              — Иди. Только ненадолго.              Папа фыркнул, не отрываясь от экрана:              — Опять этот… — проворчал.              Мама тихо дотронулась до его руки, молча остановив это ворчание.              Я быстро натянула сапоги, нацепила куртку, застегнула её наспех, даже палец молнией прищемила. Хлопнула дверью и ткнула кнопку лифта.              «Всё. Держись. Не рыдай. Не кидайся на него. Просто… спокойно».              Когда лифт приехал, шагнула внутрь и прислонилась к стене.              «Что скажет? А если просто… хочет поставить точку?»              Вышла из подъезда, вдохнув морозный воздух. Снег укрывал всё вокруг, свет фонаря освещал двор.              Серёжа стоял у детской площадки, с руками в карманах. Смотрел в сторону. Услышав мои шаги, обернулся.              — Привет, — почти шёпотом бросила я.              Он чуть кивнул, взгляд скользнул по моему лицу, потом задержался на шарфе.              — Теперь ты без него никуда не выйдешь? — его уголки губ дрогнули.              — Ага, — выдохнула, стараясь улыбнуться.              Чуть усмехнулся и отвёл взгляд. Долго просто стоял, пока внутри меня всё начало заходиться в истерике.              «И что дальше? Мы правда встретились, чтобы просто помолчать? Серьёзно? Нет… я так не могу. Если он прямо сейчас не скажет хоть что-нибудь, я сорвусь — либо разревусь, либо уйду. А может, и то и другое сразу».              Выдохнула и невольно посмотрела на лавочку, где в январе прошлого года мы сидели, и Серёжа учил меня целоваться. Она всё так же была старой и обшарпанной, только теперь почти скрывалась под сугробом.              А мне отчаянно хотелось, чтобы мы снова сели на неё — и снова поцеловались, сжимая друг друга в объятиях.              — Мне либо всё, либо ничего, — вдруг бросил Серёжа, посмотрев на меня.              Я моргнула, не сразу поняв.              — Что?              Перевёл взгляд опять куда-то мимо, потом обратно на меня.              — Я не умею наполовину, Оль. Не умею делать вид, что всё нормально, если внутри всё разрывает. Мне либо с доверием, с уважением, со всем этим… либо никак.              — Знаю… — прошептала. — Я дура. Я не думала.              Его взгляд оставался острым, почти болезненным.              — Вот именно. Ты просто не думала. И этим могла всё разрушить, — говорил спокойно, но каждое слово било точно — в самое уязвимое.              — Серёж… — шагнула ближе. — Я не хотела, правда.              — Знаешь… — провёл ладонью по лицу. — Я много думал. Все эти дни. Я не знаю, что с нами будет дальше. Не знаю, смогу ли я снова тебе полностью доверять. Но если ты правда хочешь всё исправить… если ты готова быть только со мной — тогда давай попробуем.              В его голосе на секунду дрогнула тень, но всё же он продолжил:              — Только попробуй сделать что-нибудь похожее. Ещё один прокол, ещё одна ложь — я уйду. Без разговоров. И не жди, что я вернусь.              Я сжала ладони до боли, чтобы не расплакаться.              — Никогда, — прошептала. — Клянусь.              Он горько усмехнулся:              — Клятвы — это просто слова.              Вдруг почувствовала, как по щекам всё-таки текут горячие слёзы.              — Я всё исправлю. Только не бросай меня, — быстро выпалила и тут же всхлипнула.              Серёжа долго просто смотрел на меня, а потом шагнул ближе.              — Не брошу, — прошептал.              Притянул к себе — одной рукой за затылок, другой за спину. Я зарылась лицом ему в грудь, чувствуя, как внутри всё сжимается от облегчения.              Выдохнул мне в волосы, почти неслышно:              — Ты — моя. Запомни это.