Мой король

      В каменных коридорах пусто и пыльно. Лишь слегка разгоняют мглу, что, наверное, навечно облюбовала эти места, редкие факелы, которые еще горят, подобные вечным стражам. Говорят, что они зачарованы ворожбицами — но о том никто не знает, кроме, разве что, самого короля. Здесь сыро, холодно и одиноко. По-другому и сказать нельзя.       Грег давно не бывал здесь: в его жизни и без того почти все заполнили темные густые краски, удушающие, смазывающие остатки радости и чуда этого мира с умирающего лика страны. Остались лишь слезы — но и те вскоре высохнут, уйдут в небытие.       — Куда ты направляешься? — спросило отражение, деловито щурясь. — Хочешь, открою секрет? Ты вновь ищешь повода для своей казни! Впрочем, если не жаль себя — подумай обо мне, убогом! Вся жизнь впереди, сонеты не все спеты, в жилах не кровь — горячее вино! И ты хочешь лишить меня последней радости?       — Я отправляюсь в склеп, — ответил Грег, надевая на голову неизменный колпак.       — Никто из них все равно не ответит тебе, — пожал плечами двойник. — Хорошо, иди, мой сын — и будь осторожен! В наше время невозможно доверять даже собственному отражению. Кто знает, что оно замышляет в этот миг? Подумать только: двадцать семь, пора радости и надежд — а мы с тобою глупо вдыхаем пыль и мечтаем о свободе. И лишь тебе дано осуществить надежды брошенных и униженных, но! — ты предпочитаешь стоять в стороне — и молчать, медленно подыхая вместе с ним, своим глупым уродливым королем. Хорошая перспектива, обнадеживающая. Поверь: кроме меня, никто не скажет тебе правду, не направит на путь истинный!       — Ты только что сказал, что доверять собственному отражению нельзя, — неожиданно усмехнулся Грег — всего на миг, но зеркальный двойник неожиданно заулыбался:       — Ты прав. Но если ты перестанешь доверять каждому — с кем же будешь делиться секретами?       Два шута — словно два наброска одного человека. Только один покрылся пылью, потускнел, а второй все еще жив, смеется, нахал! — но в перезвонах бубенчиков уже чувствуется обреченность. Да, они обречены делить эту жизнь на двоих, идти рядом — и в то же время вдали друг от друга, лишь наблюдать — но не влиять.       — Грег!       Он вышел навстречу из-за поворота, все такой же хмурый и непреклонный. Так больно…       Шут вздрогнул, но остался стоять на месте. В синих глазах трепетали отблески настенных факелов — и именно сейчас они казались по-настоящему живыми на бледном исхудавшем лице. Будто призрак прошедших лет, просто далекий образ себя прежнего.       — Да, мой король, — и вновь этот странный, совсем неуместный поклон.       — Завтра вечером состоится бал. Ты обязан присутствовать — и радовать людей. Слышал, неугомонный лицедей? Весели этих надутых чванливых подхалимов, опускай их, заставляй биться в истерике — но не смей портить это время своим кислым лицом, этим глупым подобием маски! Иначе я заставлю тебя рыдать.       — Ваши крылья, мой король… Они же не исчезли, — вдруг прошептал шут, глядя прямо в бездонную темноту глаз. — Почему вы не показываете их? Или теперь все, что осталось, лишь тьма? Как же низко вы пали, мой бедный король…       Он несмело протянул руку — словно боясь, что оттолкнут, — осторожно прикоснулся кончиками пальцев к впалой щеке. Есть ли надежда, что Ивон вернется? Или же тот луч света погас навсегда, ушел в непроглядную темноту? Грег смотрит пристально, надеясь уловить хотя бы призрачную искорку былого счастья. Вниз и вниз, в вихре отчаяния и боли, они падают в пропасть. И преданный шут не в силах оставить своего короля одного — как не в силах забыть и задорный смех, и детские шалости, и клятвы верности. Неужели теперь все это — лишь блеклые воспоминания? А Хорн никогда не заставит Колесо Времени вращаться в обратную сторону — это непреложный закон самого бытия. Правда, говорят, мальси умеют ненадолго останавливать время… но все же не то, не так…       Ивон вздрагивает: отчего-то кажется, что на губах лукавого шута мелькает счастливая улыбка. Совсем немного, на долю мгновения… так странно. Но уже не вернуть ничего, неужели этот дурак не понимает?       Король резко хватает руку Грега и с силой сжимает тонкие пальцы. Хочется услышать крик, хруст костей — но только чтобы сердце перестало биться так тревожно, успокоилось, предалось тьме — и вновь все стало по-прежнему. Но в ответ — лишь судорожный рваный вдох. И глаза, полные тревоги и грусти.       — Не забудь: завтра ты должен играть приличного развязного шута, — рычит Ивон, отпуская Грега и уходя прочь. — Иначе зачем мне шут, который не может даже улыбнуться?       — Да, мой король.

****

      В зале — ожидаемо мало народу: шестеро осужденных, десяток стражей — и парочка слуг, которые наблюдают за любопытнейшим действом из-за ширмы, что находится как раз за троном короля и скрывает еще одну дверь, ведущую в коридор. Довольно удобно при случае, когда грязный блеск натужного величия слепит глаза, а чванливые рожи приедаются настолько, что возникает одно желание — разбить их, стереть из памяти одним лишь взмахом руки! Но Тень говорит, что нельзя: эти люди еще послужат своему королю. Время придет, и их лица изменятся навсегда.       — Что на этот раз? — спрашивает Ивон, даже не посмотрев в сторону глупых людей: сами виноваты.       — Осмелились на площади проклинать своего короля и петь похабные куплетики, в которых с ненавистью высказывались о нынешнем правителе, — отзывается капитан стражников, ухмыляясь. — Мы поймали всех.       Король поворачивает голову. Трое мужчин, девка и двое детей. Все — в ярких крикливых нарядах, с измазанными желтым и синим красками лицами. В глазах — боль и грусть. Где ненависть? Где осуждение?       — Спой, — неожиданно произносит Ивон, подходя к одному из мужчин — самому молодому, с красивой бездонной синью в глазах — совсем как у Грега. — То, что вы пели на площади, то, что должен услышать я.       И тот неожиданно улыбается — открыто, нелепо при данных обстоятельствах! — и начинает петь:

— Если есть крылья — зачем же скрывать? Если есть сердце — зачем его прятать? Наше ли дело о крови роптать, Наше ли дело кричать ему: «Хватит!»? Помнишь ли время прекрасных чудес, Помнишь ли доброго духа Баюра? Помнишь ли дивный и красочный лес? Помнишь ли славного милого Урра?..

      Ивон смотрит настороженно, а перед глазами — двое светлых приветливых мальчишек, что машут руками пролетающим мимо птицам, смеются, разглядывая зацепившуюся за ветку паутинку. От них веет счастьем — но печалью ушедших лет… и вновь тревожно бьется сердце! Это глупо, это неправильно! Люди — лжецы и позеры!

— Лес разорился давно, помрачнел, Урр закружился — и в вечности сгинул. Может быть, это — наш горький удел…

      — Достаточно, — резко прерывает поющего король. — Эта песня глупа: она об ушедшем. В новом мире не достойно слышать подобное. Казнить, — оборачивается он к стражникам.       — А солнце погибло во мраке, — неожиданно произносит кто-то из детей. _______________ *Урр — озорной дух речек.