Приключения вредины мамы-Саске

В голове еще немного шумела разгоряченная кровь после трудной битвы. Ощущение, будто обездвиженные противники могут обмануть и невесть каким образом очутиться за спиной, подкатывало к горлу. Учиха все еще не чувствовал себя в безопасности, да и не мудрено: за свой колоссальный опыт он воочию наблюдал мастерство вражеских шиноби выбирать идеальные моменты и нападать исподтишка, когда, казалось бы, поединок окончен. Умение ниндзя хладнокровно убивать, используя обманные маневры, Саске считал неизменной частью бытия, и, правомерно, опасался. Он столько раз видел чужие глаза, за секунду до смерти, что душа уже не чувствовала былого сострадания за чужую глупость. Ведь умереть можно, не то, что не успев сделать выбор, но даже не осознав, что ты умер. Неджи однажды на живом примере наглядно показал эту истину, одним точным движением отрубив голову врагу. И Саске еще потом с полминуты наблюдал, как тело, лишенное своей важной составляющей, двигалось по инерции и даже сделало пару шагов. А после чего окровавленным кулем свалилось на землю. Шиноби, как никто другой, знают запах смерти. Саске знал не только запах. Он иногда чувствовал ее холодное дыхание на своем затылке, слышал ее скрипучий шепот, тихий, ледяной, но отчего-то ласковый на слух. Видел костлявую руку во снах, что протягивала тонкие пальцы и нежно гладила по щеке. А потом его обычно будил Наруто и прогонял пелену кошмаров утренними поцелуями. И все опять входило в свою колею. Беременный омега то и дело опасливо косил глаза на неподвижные тела врагов и не позволял себе расслабляться. Парень пытался привести дыхание в норму, когда к нему обратились. - Ты подумал над тем, что я тебе вчера рассказал? – бесцветно спросил Итачи. Но омега видел волнение, залегшее в уголках его губ. - Кстати об этом, - серьезно кивнул он, - ты хотел искупления? Что ж, я отомщу тебе, братец, за все. Надежда, что плескалась в глазах Итачи одинокой льдинкой, погасла. Его взгляд потух, а плечи, что раньше были благородно расправлены, понуро опустились. - Я готов, - уверенно прозвучало в кухне, где окна остались без стекол. «Так и знал», - удовлетворенно подумал Саске, замечая в глазах Итачи принятие собственной смерти. О, этот перегоревший, как старая лампочка в сгнившем патроне, потухший, потерянный взгляд. - Значит, ты отдашь мне свою жизнь без сопротивления? – индифферентно спросил Учиха-младший, доставая кунай из куска древесины, некогда бывшей столом. У всего в этом мире есть свой предел прочности. Со временем вещи стареют, ломаются и гниют. Люди не были исключением: у каждого свой срок годности, каждому отведен свой кусок временного простора. И остается только надеяться, что твой кусок больше, чем у погибших досрочно. Что ты доживешь отведенное тебе время, и используешь жалкие дни по максимуму, выпивая до дна свою чашу. Саске смотрел на то, как его брат расставил руки, словно крылья, приготовляя объятия для своей погибели. Без стеснений, без сожалений, без извинений за что бы то ни было. Итачи сказал все этим жестом. Он вверил жизнь в руки брата и снял с себя ответственность за происходящее. И только ему, Саске, решать, как распорядиться этой жалкой жизнью беглеца. Косая ухмылка расползлась по бледному лицу от осознания собственной власти. - Тогда сегодня Учиха Итачи умрет, - хищно провозгласил Саске. Эта данная ему в руки власть опьяняла не хуже сладкого вина. Он чувствовал, как скрижаль жизни пульсирует у него между пальцев, и упивался этим безграничным доверием. Это приводило его в экстаз. Заставляло недобро ухмыляться и вести себя, как в былые времена, хладнокровно и беспощадно. Итачи закрыл глаза, отказываясь видеть феерию кровожадности, разыгравшуюся в родных чернильных глазах. Альфа покорно ждал удара, не скрываясь и не таясь, а, наоборот, поддавшись вперед грудью. Он думал, что его вот-вот пронзит острие куная. Он был готов к этому. Он этого хотел. Или убеждал себя, что хотел, ведь разбуженную надежду так просто не унять голосом разума. Но, так или иначе, выбор был сделан много лет назад, и теперь от него уже ничего не зависит. Его жизнь ему не принадлежит, после того, как он лишил семьи маленького доверчивого черноволосого мальчика, который в нем когда-то души не чаял. Теперь Итачи мог лишь покориться тому, что называют судьбой. А кадры пережитого так и мелькали перед глазами. Зачем ему эта жизнь без Саске? Лишь череда окровавленных дней и искалеченных будней. Шиноби – лишь инструменты. Они не должны иметь никаких эмоций. Ни жалости, ни сожаления, ни грусти – ничего. Это один из основных законов, иначе сломаешься, как спичка – пополам. Но это невозможно. Так или иначе, у каждого человека есть свои цели, стремления и мечты. Оттуда – эмоции, даже если убить в себе чувственность. За секунду до смерти, Итачи вспоминал. О своих целях, желаниях и мечтах. Вспоминал о том, как собственными руками заколачивал гробы и хоронил мечты, где-то там, на задворках сознания. Хоронил заживо и слышал крики сквозь толщу земли. То еще было времечко. Он шел, ведомый своею дорогой, через мусор, ошметки, шелуху и отходы. И смотрел по сторонам на засохшие трупы своих стремлений. Над ними запашок давно тленный, да мухи круги наворачивают. И, если честно, он был рад закончить этот путь. Лучше уж так, чем свирепая ненависть любимого брата. Послышался звон металла, Саске подошел ближе, вертя в пальцах сталь. И резко, без предупреждения дернул брата за волосы и отрезал его длинный хвост. - Ты что делаешь? – в недоумении спросил Итачи, рефлекторно проводя рукой по голове и отмечая, что больше у него нет длинной, роскошной шевелюры. - Твоя жизнь принадлежит мне, - как само собой разумеющееся сказал омега, вертя в руках полметра волосни. – Классный парик получился бы, - прогнозировал он и протянул хвост Итачи, на манер букета цветов. - Какого черта? – сдержанно прокомментировал происходящее альфа, - ты должен был меня убить, а не постричь. - Я разве не сказал? Учиха Итачи умер сегодня. Отныне тебя будут звать Хэби. - Почему? - Никогда не думал, что придет этот день, но я скажу. Идиот ты, Итачи. Глупый старший брат. В наказание за столько лет молчанки и за то, что заставил меня считать тебя мертвым, будешь нянчить моих детей. - Я убил их, Саске. - Что? - Я убил…- сглотнул Итачи, будто слова сами встали поперек горла, - наших родителей. Всю нашу семью. Я убил их. Он смотрел прямо в глаза, теперь уже не скрывая вины и боли. Они, как старое вино в дубовых бочках, с годами ощущались острее, сильнее, ярче. Терпким привкусом на языке и сухостью в глотке. Итачи не ждал прощения, вовсе нет. Он, как никто другой, знал: каждому свое воздастся по заслугам. Но крохотная надежда уже пустила корни в самое сердце, и росла. И одиноким лучом пробивалась сквозь отчаяние, осколками в радужке глаз. Быть может, лучше бы он молчал. Он бы с радостью принял на себя чужую личину, переродился другим человеком, и с превеликим удовольствием нянчился бы с племянниками. В той жизни, что радужно рисовала его новая мечта. Которой, как казалось Итачи, тоже суждено быть похороненной заживо. Скрепя сердце, альфа прекрасно понимал, что даже если его молчаливый обман не раскроют, он сам сожрет себя изнутри. Чувством невыполненного долга, горечью вины и данью памяти погибшим. И, в любом случае, он не смог бы дальше прятать правду от Саске. Пусть и такая, покалеченная и горькая, эта правда – настоящая история их семьи. И она честнее иллюзорного панциря, который придумал себе младший брат. Саске прятал глаза, смотря в пол. С опущенной головой он решал про себя что-то, неведомое Итачи. Затем, молча, развернулся и прошагал к выходу из кухни. И только потом, все также стоя спиной, тихо сказал: - Притворюсь, что этого не слышал. - Глупый маленький брат, - прошептал Итачи одними губами, позволяя скупой слезе очертить мокрую дорожку по щеке. - Идем, пока эти головорезы не очухались, - хмуро приказал Саске, покидая полуразрушенное помещение. – И плащ свой сними. Придурок. *** - Ты уверен, что Саске ничего не угрожает? – лихорадочно спросил Узумаки, держа жабу на ладони перед собой. - Говорю тебе, этот беременный пузан вырубил сковородкой того парня. Второй тоже в отключке. У них там все под контролем. - Ладно, свободен, - приказал он, опуская уже пустую руку себе на живот. Жаба успела помахать перепончатой лапкой, прежде чем переместиться. Гамайори – сын Гаматацу – очень сильно помог им, убив одним сюрикеном сразу двух зайцев: проник через барьер незамеченным и оценил обстановку. Благодаря его данным, Наруто с уверенностью знал, в какой части дома искать омегу. Знал, что если не вмешается, то может стать слишком поздно. Его нервы никогда не были железными, он с самого детства был импульсивным, резким и стремительным. Сначала делал, и только потом уже думал зачем. Годы правления и, конечно же, многогранный опыт все же вбили в него привычку сначала оценивать ситуацию, а затем уже нестись проламливать чужие головы. И он едва сдерживался, чтобы не разнести эту чертову поляну по пропласткам! Клыки привычно царапали нижнюю губу, а хвост из чакры беспокойно метался из стороны в сторону. Пальцы сжались в кулаки, а когти впились в ладони – хокаге стремился хоть немного унять то нетерпение, что скручивало его легкие тугой пружиной. Он больше не мог ждать, хоть и знал, что любое опрометчивое действие может навредить омеге и поставить его в безвыходную ситуацию. - Выдвигаемся! – прорычал хокаге и первым вышел из укрытия. - Стой, Наруто! – выкрикнул Неджи. – На восемь часов враг на глиняной птице. Он скоро будет здесь, мы на его траектории. - Дейдара, - мягко улыбнулся Акасуна, но тут же спрятал все чувства за маску. – Беру его на себя. Помни свои обещания, Узумаки Наруто! - Я никогда не беру своих слов назад. Это мой путь ниндзя, - кивнул хокаге и, более плавно, спрыгнул с дерева. Остальной отряд тенью двинулся следом, но не успели они выйти на прогалину, как раздался оглушительный взрыв. Столп огня возник в том месте, где должно было быть здание, и разрушил барьер. Быть может, его сняли преднамеренно, но, так или иначе, теперь больше ничто не скрывало Саске от Наруто. Взволнованные голубые глаза быстро выцепили родную фигуру, горделиво вышагивающую и печатающую шаги. Сердце тут же забилось в конвульсиях, давление подскочило кульбитами, мегапаскалями. Пульс зашкаливал, а страх пробирал до костей. Дом, некогда приютивший ниндзя-отступников, разлетелся на щепки от мощного взрыва и стал его эпицентром. Огненный гриб коптил пронзительную синеву неба и зловеще расползался за спинами братьев, но не доставал своей волной. Лишь нагретый воздух немного пек спины, ласково лоснясь пылью к одежде. Исполинское пламя исполняло свой дикий, сумасшедший танец. Буйный, неуемный огонь, разрушающий все на своем пути, сыто потрескивал сгорающим срубом бывшего уютного дома. Довольствовался обломками. Слизывал с лица земли. И отчаянно хотел дотянуться до Саске, который, вопреки всему, шел медленнее обычного. Перекатами, слегка пошатываясь, но с гордо поднятой головой. - Я убью тебя, идиота кусок! – крикнул Узумаки и бросился навстречу. Глаза быстро сканировали возлюбленного на предмет наличия повреждений, но, не обнаружив никаких серьезных ранений, наполнились пеленой облегчения. Наруто мог выдохнуть то волнение, что обременяло его и кололо иглами под кожей. Отпустило то напряжение, что сдавливало грудь. Без следа испарилась злость на эгоизм своей омеги. И до одури счастливая улыбка заиграла на загорелом лице против воли. И Саске, поддавшись ее очарованию, улыбнулся в ответ. Испачканный каплями крови, перемазанный сажей, он почувствовал себя самым счастливым. Потому что его альфа был здесь. Потому что его альфа переживал за него настолько, что у самого с ладоней кровь течет от царапин, оставленных собственными когтями. И было что-то сладкое в этом моменте. Саске окунался в родные глаза, смотрящие с нежностью и любовью, и понимал, что, наверное, смотрит сейчас точно также. Глупо, эксцентрично, чувственно, по-девчачьи. Но, тем не менее, с животной нежностью и невысказанной любовью. Они стояли друг напротив друга, молча, и утопали во взглядах друг друга. Исчезло все: и предатель-брат, стоящий где-то рядом, и огонь, съедаемый чьей-то водяной техникой, и весь грозный отряд Анбу. Только эти родные глаза и грубые руки. Только этот вздернутый нос и загорелый подбородок. Только эти широкие плечи и острые ключицы. Только эти позолоченные локоны и пушистые ресницы. Пульс совершенно не хотел приходить в норму. Подумать только. Взгляд. Глаза в глаза. Утихающее беспокойство и удивленное восхищение. Плотно сжатые от волненья пальцы и выразительная улыбка счастливого самца. Страх того, кто заставил поволноваться и твердая уверенность того, кто и сам не без греха. Абсолютно разные люди. Совершенно разные краски эмоций. И лишь жгучая любовь, бьющаяся о ребра, одна на двоих. Молча, они разделили мир напополам. Саске бы навечно остался в этом мгновении. Но за его спиной приходили в себя отступники, отхаркиваясь от гари и копоти. И, кротко ухмыльнувшись, он положил свою ладонь в забытом жесте на плечо. Как делал когда-то слишком давно, чтобы было правдой. В той реальности, когда они еще не были парой. Когда между ними существовали только узы дружбы и соперничества. И, с вернувшейся самоуверенностью, доверительно сказал: - В остальном полагаюсь на тебя. И пошел, не оглядываясь, абсолютно уверенный: Наруто обязательно победит. *** Сасори, пробираясь сквозь густую листву крон деревьев, не обращал ни малейшего внимания на хлещущие по лицу ветки. Ему некогда было их огибать и уклоняться, он торопился навстречу своей омеге, которую чувствовал даже на расстоянии. Не по чакре и не по запаху. Впервые связь тянула его, обостряя инстинкты, влекла и молила двигаться быстрей. Он не бежал – летел, сломя голову, изредка спотыкаясь. И что-то теплое разлилось в груди, когда он увидел его, такого худого и привычно хмурого, качающего на руках младенца. - Дейдара, - требовательно и громко позвал он, убирая с глаз отросшую челку. Белоснежная уродливая птица с обезображенным лицом замедлила свой тяжелый полет, а потом и вовсе остановилась в нескольких метрах. - Это и вправду ты, данна? – недоверчиво спросил омега, щурясь, и прижал малышку крепче к груди. - Дейдара, - мягче повторил он, смакуя имя на кончике языка, и отметил, что настороженность его спутника жизни с годами никуда не улетучилась. Родной и язвительный Тсукири напоминал неприрученного зверька. «Что ж, придется укрощать заново», - улыбнулся про себя Акасуна. - У тебя много знакомых мастеров, что ли? Совсем без меня с катушек съехал, подрывник? - Вот черт! Действительно ты, хамливый ублюдок, - проворчал для профилактики блондин, скрывая за храброй бравадой волнение. Он резво спрыгнул с транспорта и слегка пошатнулся, вызывая в альфе волну негодования: - Осторожней, имбецил, - но тут же, более ласково, попросил: - иди сюда. Омега подошел ближе, чтобы утонуть в крепких объятиях и насладиться ароматом своего истинного. Убедиться, что вот он, жив и почти здоров, обнимает покалеченными руками, но это ведь не так страшно, чем видеть его полусгнивший труп, верно ведь? Вздохнуть с облегчением, окинуть довольным взглядом, отстраниться и привычно проворчать: - Ну, и кто из нас имбецил? Задавишь, на хрен, ребенка. Сасори, словно зачарованный, смотрел на сморщенное личико малышки, что сладко сопела на руках у омеги. И чувствовал в ребенке частичку себя. - Пацан? – тихо спросил он, аккуратно проводя губами по пухлым щечкам младенца. - Принцесса, - шепотом ответил Дейдара. – Хочешь подержать? - Дей, не пойми превратно, но я боюсь. Вдруг я уроню ее? - Не ссы, я поймаю, криворукий ты мой, - шально ухмыльнулся парень и передал альфе сверток из пеленок, держа свои руки поверх чужих ладоней. Увы, некогда тонкие и узкие ладони кукловода, украшенные поистине гибкими и проворными пальцами, выглядели теперь как ласты, лишенные своей красоты и привлекательности. Неуклюжие, кривоватые, уродливые. Но это малая цена за жизнь и свободу альфы, - оба это прекрасно понимали. Осторожно, боясь уронить малышку, не без помощи омеги, Сасори прижал ее к себе. И тут же почувствовал: его дочь. Его маленькая богиня, пахнущая сочным яблоком и молоком. Гордость расправляла его плечи, а благодарность переполняла до краев. - Спасибо, Дей, - ласково прошептал он. - Говно-вопрос. Еще парочку настрогаем, ты не расстраивайся только. Будешь сидеть с ней, воспитывать. И со временем найдешь занятие по душе. О деньгах я позабочусь. Не волнуйся. Подумаешь, шиноби теперь не будешь? Это же ничего? - Дурак ты, Дейдара. Я счастлив. - Правда? Выглядишь так, как будто вот-вот заплачешь. - Заткнись, - попросил Акасуна и с наслаждением поцеловал своего омегу, сминая своими губами его и нежно проводя языком по нёбу. Сасори никогда не умел выказывать свои чувства в полной мере. Но его поцелуи – чувственные, горячие - всегда сносили омеге голову. Но было не место и не время для преданий плотской любви. - Нужно уходить, - прошептал Акасуна в губы омеге. – Эти ублюдки, Хидан и Кисаме, ничего тебе не сделали? - Нет, там серпентарий с Учихами, им, слава яйцам, не до меня было. Ты не представляешь, как я хотел их взорвать! - Скажи спасибо этим Учихам, они исполнили твою мечту. - Правда? Жаль, я этого не видел! Но за то, что они меня с грязью смешали, их нужно кастрировать, а не взрывать. - Да уж, знатно они тебя отметелили тогда. - А потом их отметелил ты, - с елейной улыбкой проговорил Дейдара, вспоминая неподдельную ярость в любимых глазах. За него Сасори тогда раскроил их обоих в лепешку, сломав при этом несколько сотен любимых кукол. - Больные ублюдки. - Они собрались на мировой уровень террора, ты в курсе? – обеспокоенно спросил омега причудливо выгибая бровь. - Что за террор? - Хидан хотел появиться на собрании всех Каге и порешить их. А Кисаме хочет занять место Мизукаге и взять на себя управление страной Дождя. А еще они хотели вырвать глаза Итачи и Саске и продать на черном рынке их тела. - Больные ублюдки, - с наслаждением повторил Сасори. - Спасем Учих? – спросил Дейдара, с сомнением заглядывая в глаза альфе. - Нет, там Коноха со всем разбирается. Пойдем отсюда. - Куда? - А куда ты хочешь? - Ты же прекрасно знаешь, Сасори. С тобой – хоть на край света, - ласково проворковал омега, прижимая к себе дочурку. - Что ж, тогда пойдем на край света, - тепло улыбнулся ему альфа и обнял. Ветер заметал следы. *** Узумаки не заставил себя ждать и ринулся в бой, беря на себя Хошигаке. Золотой огонь, оставленный мощным взрывом, был потушен водяной техникой и оставил после себя лишь запах гари и плотный дымный туман, что стелился клубками. Хидана взял на себя Шикамару, умело руководя отрядом, что загонял преступника в ловушку. Саске лишь морщился от боли и умолял себя потерпеть и не заорать благим матом на всю округу, потому что схватки начались и сразу набрали обороты. Он старался дышать глубже, но спазм боли не позволял даже разогнуться. Сакура быстро прибежала навстречу и крикнула в лицо свое взволнованное: «Дурак!» У омеги не было сил ей ответить, он лишь жмурился на полуденном солнце и кусал губы в кровь. - Ты в порядке? Не ранен? Нигде не болит? – поинтересовалась девушка, бегло осматривая Саске. Итачи стоял рядом и поддерживал под локоть, хотя тоже абсолютно не понимал, что происходит с его младшим братом. Как-то резко он остановился и сгорбился. Перестал реагировать на внешние раздражители и подозрительно молчал. Сакура заметила странный ручеек, петляющий между травинок и берущий начало от его мокрых ног. - Бог мой, Саске! Ты… - начала, было, Харуно, но осеклась, наткнувшись на тяжелый взгляд. - Да, капитан, у меня воды отошли, - полушутливо оповестил омега и разогнулся. Наруто ни в коем случае не должен увидеть, как ему больно сейчас. Хокаге не должен отвлекаться. Пусть даже и на своего рожающего омегу. Как же вовремя. М-да. - Что?! – воскликнул Итачи, не ожидавший такого поворота событий. - Тебе нужно в Коноху, - профессиональным тоном сообщила Сакура. Исчезла впечатлительная подруга детства. Вместо нее перед Саске стояла опытная куноичи-медик. - Туда день пути, - отрезал Итачи. - Необходимо кесарево, - настаивала Харуно, завязав волосы на затылке. - Сам как-нибудь, - сквозь зубы проговорил Саске и согнулся пополам. - Твой таз не выдержит, - отрезала Харуно, но мысленно подготавливалась к альтернативе. А дальше лишь жгучая агония боли и передышки между схватками. Учиха фактически не замечал ничего вокруг: ни обеспокоенные лица товарищей, ни успокаивающее поглаживание по волосам, ни наставлений Сакуры. У него перед глазами все закрутилось веретеном. Лишь агония, боль почти до потери сознания и кроткие передышки между схватками на то, чтобы просто заглотнуть воздуха в легкие. В какой-то момент парень обнаружил себя на чьей-то спине. Сначала даже не понял, кто так благородно транспортирует его подальше от локализации сражения, но почуяв запах спелых мандаринов и пряностей, признал в эскорте брата. Схватки были регулярными и острыми. Только едва начавшись, они набирали обороты по своей силе. Омега мог лишь сдавленно шипеть и материться, не забывая при этом правильно дышать. Он чувствовал себя странно, если не считать боли. Как будто дети в нем ворочались с боку на бок, пинали под ребра и раздвигали его промежность. Саске чувствовал, что его малыши очень сильно хотят увидеть свет. Его анус пульсировал и обильно смачивался: готовился к предстоящим родам. Омега потерял счет времени. Отвлекал себя от боли чем только мог: вспоминал ранние миссии с командой номер семь, освежал в памяти заученные энциклопедии и научные статьи о прохождение родов, считал шаги брата, что нес его на себе. Сакура покорно бежала рядом, готовая в любую секунду броситься на помощь. - Обезболивающее, - попросил Саске сипло, урвав перерыв между схватками. - Нельзя, терпи, - сочувствующе сказала девушка и украдкой пригладила его топорщившиеся волосы на макушке. Тело омеги покрылось испариной, щеки раскраснелись от натуги. Саске не мог держать глаза открытыми, его мутило. А еще он был напуган до усрачки. Оглушительно страшно было сделать что-то не так. И то, что он не в больнице, под надежным присмотром Цунаде, оптимизма не прибавляло. Обнадеживало лишь то, что ее ученица была рядом и знала, как принимать роды. Однако это не умоляло его страха ни на йоту. «Господи, помоги мне это пережить!», - просил Учиха, часто дыша между спазмами. Боль, конечно, заботила его, но служба шиноби приучила стоически терпеть все ее проявления. Первые четыре часа интенсивных схваток он героически молчал, когда еще между ними были перерывы в пять минут. Но когда они усилились, а перерывы сократились до двух минут, то омега проявил все свое красноречие. Итачи откровенно забавлялся, ведь младший брат открылся для него с новой, совершенно неизведанной стороны. Он проклинал все. И свои фееричные течки, и огромный член идиота Узумаки, который в этот момент должен держать его за руку, и ДНК, хромосомы и гены прабабушки, из-за которой он стал жалким, ни на что не способным омежкой. Ругал отборным матом жопорукого Итачи, что усадил его на муровейник, муравьев, что умудрились заползти ему в ухо, лес, кишащий разнообразной живностью, и весь мир в целом. Затем поток гнева концентрировался на Узумаки, на хитрожопом Хокаге, на идиоте без нормальной системы вынь-контроля из его задницы, на придурке с ядовитой спермой и на самца-мудака, что, опять-таки, должен сейчас держать его за руку, успокаивать, поддерживать и шептать слова о любви. После сотого круга обвинений, Итачи, закатив глаза, отправил к Хокаге ворона с гневной запиской. Сакура тем временем грела на костре воду, набранную из ручья, и драла на лоскуты футболку Учихи. Сам Саске, прекратив жаловаться, лишь тихонько постанывал, внезапно вспомнив, что он все же не кисейная барышня. Схватки вымотали его, истощили как эмоционально, так и физически. Ему хотелось тужиться. Его естество само пыталось вытолкнуть первенца. Но Сакура наотрез запретила, четко и по слогам объяснив: рано. Его проход не до конца раскрылся, что означало вероятность травмы ребенка и разрыва мягких тканей. И омега стоически держался из последних сил. Наруто не приходил. Саске отчаянно кусал окровавленные губы. - Твои бедра расширились, но придется сделать надрез, иначе ты рискуешь остаться с порванной жопой, - сдалась Сакура, понимая, что большего от организма Саске ждать не придется. -Плевать на меня. Сделай для них все, что в твоих силах. Мне нужно здоровое потомство, - дал свое согласие омега. Роды были тяжелыми, но относительно быстрыми. Наруто пришел где-то в середине основного процесса, когда головка первого малыша уже показалась. Тогда-то гневные триады в его адрес и полились по новому кругу. Но альфа не реагировал на впившиеся ногти ему в запястье, сцеловывал капли пота и на каждое грубое слово отвечал: «Я тоже люблю тебя». А Саске, когда запах самца обволакивал его, вдруг перестал бояться. И ему все показалось таким правильным и значимым, будто он познал основу мироздания, никак иначе. Когда Наруто был рядом, он был уверен во всем. Уж кто-кто, а его самец сможет о нем позаботиться. И когда все закончилось, когда раздавались первые крики их сыновей, когда Узумаки благодарно осыпал его поцелуями, когда он самолично убедился и подержал своих сыновей на руках, только тогда Саске позволил сладкому небытию унести его сознание. Но перед тем, как посмотреть в темноту, он подумал о том, что он, черт подери, самый счастливый омега на свете.