Thaw Out My Love, Make Me Shiver

Этой ночью Курт лежал в своей комнате, свернувшись под одеялом. На прикроватной тумбочке стояла фотография, где были изображены они с мамой. Малыш смотрел на фото, освещаемое одним лишь лунным светом, и его мысли становились все мрачнее. Он долго не мог уснуть, потому что боялся, что кошмары обязательно придут к нему во сне. Посреди ночи Курт услышал шум. Звук был очень тихим, будто кто-то задыхался. Страх заполнил его изнутри, и Курт схватил костыли, чтобы пойти проверить своего папу. Только не он, Курт был не в состоянии справиться, если папа тоже его оставит, это было неправильно, нечестно… Когда он открыл дверь в родительскую спальню, то увидел, что его папа сидел на краю кровати, обхватив голову руками, а его плечи дрожали от того, что он пытался подавить рыдания, охватившие его тело. Бёрт поднял взгляд, услышав стук костылей Курта, пока мальчик шёл к нему через комнату. Когда малыш подошёл достаточно близко, Бёрт заключил его в объятия, сжав сильнее в своих руках, а Курт крепко обнял его за шею.

♦ ♦ ♦

Курту казалось, что кабинеты врачей со временем все становятся похожи друг на друга. За последнее время он побывал во многих из них и поэтому был уверен, что немного разбирается в этом вопросе. Первый — кабинет доктора Абрамса, и хотя он был расположен в больнице, он все равно выглядел так же, как и другие. Курт должен был посетить несколько раз своего педиатра для обследования после аварии, а затем получить направление к ортопеду, доктору Сэки, которого предложил его папа. Сейчас Курт сидел в приёмной этого врача и вспоминал, как слышал их разговор о его метке и возникших осложнениях. Курт даже не попытался взглянуть на нижнюю часть своей ноги, когда доктора сняли гипс. Он не хотел видеть и не хотел знать. Почему стены во всех кабинетах были окрашены в какой-то уродливый оттенок бежевого? Курт не знал, кто нарисовал все эти картины, но они точно не должны были быть в таких толстых безвкусных рамках. Может, когда Курт вырастет, он станет дизайнером интерьера, тогда он предоставит врачам хорошую скидку и сделает их кабинеты намного лучше. Курт подумал, что не будет трогать кабинет своего педиатра, потому что ему понравилась игровая комната. Но стены в приёмной — с ними точно нужно было что-то сделать. — Курт Хаммел? Курт повернул голову на голос медсестры, которая тепло улыбалась ему. Он уже с привычной легкостью встал и подошел к двери, которую женщина держала для них открытой. Бёрт закрыл за ними дверь, и они прошли по короткому коридору (стены снова были окрашены в светло-бежевый) в маленький смотровой кабинет. Стол в кабинете оказался слишком высоким для Курта, и папа помог ему забраться. После этого Берт присел на стул, пока медсестра доставала карту. Некоторое время она задавала различные вопросы, на которые Бёрт быстро отвечал, а затем пошла за врачом, оставив их в кабинете. В течение нескольких минут они сидели в тишине, которую нарушал лишь скрип кровати, что раздавался каждый раз, когда Курт двигался. Он вздохнул, проводя большим пальцем по подушечкам своих костылей. Он старался украсить их, сделать их чуть более стильными, но получилось только хуже. — Здравствуйте, Курт, мистер Хаммел, как вы сегодня? Мужчина с улыбкой на лице вошёл в кабинет, держа в руке папку. Он пожал руку Курта, а затем и Бёрта. — Я доктор Томмлин, специалист по меткам, — сказал он, сев на стул. — Итак, мне сказали, что ты попал в аварию и порезал ногу, правильно? — Да, сэр, — ответил Бёрт, так как Курт сидел молча и разглядывал свои ладони. Доктор Томмлин немного улыбнулся, а затем посмотрел на Курта. — Курт, ты не возражаешь, если я осмотрю твою ногу? Курт по-прежнему молчал, и Бёрт потряс его за плечо, заставив мальчика посмотреть на доктора. — Нет, сэр. Курт лег на спину, уставившись в потолок. Он всё ещё был уверен, что не хочет смотреть на ногу. Белый потолок напомнил ему о том дне, когда он очнулся в больнице, не зная, как он туда попал и что произошло, и не подозревая о том, что скоро ему сообщат о худшем событии его детства. Курт слышал, как доктор тихо бормотал себе под нос, пока осматривал его ногу, ощупывая кожу теплыми пальцами. — Хорошо, Курт, ты можешь сесть, если хочешь, — сказал доктор Томмлин. Бёрт помог ему привстать, когда доктор сел обратно на свой стул. — Твоя нога очень хорошо заживает, если учитывать травмы, которые ты получил, но твоя метка по-прежнему без изменений. Проблема в том, что с такими повреждениями, как у тебя, эм, связь может разрушиться. Глухой гул зазвучал у Курта в ушах. Ему рассказывали о метках родственных душ и о связях в школе, в прошлом году. В мире Доминантов и сабмиссивов метки Доминантов были на правой ноге вместе с инициалами их родственной души, а метки сабмиссивов появлялись на их левой ноге. Всякий раз, когда родственная душа касалась метки, связь между двумя людьми приносила волну эмоций, чувство комфорта и любви или что-то совершенно сексуальное, — то, в чём в данный момент нуждался человек. Если его метка была повреждена, связь разрушалась, тогда… — Значит… — Курт громко сглотнул. — Это значит, что я не… Я не смогу… Он вздохнул с грустью на лице. — Это значит, что ты, вероятно, не сможешь почувствовать связь. — И значит, я никогда не пойму, если человек окажется моей родственной душой, — прошептал Курт, смаргивая слезы. — Мне очень жаль, Курт. Я хотел бы сообщить тебе хорошие новости. Курт кивнул и перестал обращать внимание на все вокруг, пока его отец разговаривал с доктором. Он молча пошёл за отцом, слыша за спиной что-то о мнении другого специалиста и о том, что врачи знают не всё. Они пошли к другому врачу, потом ещё к одному, даже поехали в Нью-Йорк, но каждый раз им говорили одно и то же. К тому времени, как наступило лето, Курт сдался. — В Лондоне есть врач, говорят, он лучший в мире в своей области, — однажды за ужином сказал Бёрт. — Папа. — Я думал, мы могли бы… — Папа, пожалуйста, хватит, — умолял Курт. Бёрт отвлёкся от своих свиных отбивных и посмотрел на сына. — Я не… Это бессмысленно. Диагноз не изменится. Так же сильно, как я хочу поехать в Англию, я больше не хочу видеть врачей, — он гневно смахнул слезы. — Пожалуйста, пап. — Всё хорошо, приятель, всё хорошо. Курт услышал звон серебряной вилки, упавшей на тарелку, а затем его окутало тепло отцовских рук и знакомый запах Old Spice и моторного масла. Бёрт обнимал его, пока Курт плакал, позволяя горьким слезам намочить изношенную фланелевую рубашку.

♦ ♦ ♦

Прошло больше года после аварии, прежде чем Курт смог сам взглянуть на свою метку. Другие ребята в школе болтали о своих метках, хихикали, если их метки совпадали с инициалами кого-то в классе. В старшем классе даже была пара, у которой совпали инициалы и они испытали связь. Любопытство одолело его через два дня после Рождества. Курт сидел за своим туалетным столиком и, сделав глубокий вдох, поднял ногу. Кожа на его ноге была по-прежнему гладкой, но теперь на ней был розовый шрам, который тянулся вверх по диагонали от большого пальца до пятки. Первая буква инициалов была четкая Б, вторая, Д, была почти разборчивой, лишь немного стертой в конце. Но последнюю букву невозможно было разобрать. Виднелась лишь маленькая часть буквы, а все остальное было спрятано под шрамом. Горячие и злые слёзы потекли по его щекам, когда он опустил левую ногу на пол. Курт поджал ноги и закрыл лицо руками, стараясь рыдать как можно тише, чтобы не услышал отец. Этой ночью, лёжа в постели, он принял решение. Будет лучше, если он расстанется с идеей когда-нибудь встретить свою родственную душу сейчас, тогда ему не придется страдать позже, если встретит кого-то и ничего не почувствует, когда этот человек прикоснётся к его метке. В течение следующих нескольких лет Курт все больше замыкался в себе, не показывая окружающему миру ничего, кроме своей ледяной оболочки. Большинство людей смеялись над ним и говорили, что он ведёт себя не так, как подобает сабу, будто он так же хорош, как Дом. Подобные колкости делали ему больно не больше, чем другие слова, брошенные в его сторону. Он оборонялся ледяными фразами, быстро отбиваясь от каждого, кто обращал внимание на него. Если они не могли подобраться к нему ближе, они не могли причинить ему боль надолго, верно? Верно.