Разные

Соколов уверенной походкой почти по-хозяйски зашел в квартиру, а Дианка обреченно вздохнула. Нестерпимо хотелось выгнать этого хорька, но, очевидно, упрямство у Соколова в крови вместо плазмы. Максим с огромным интересом начал осматривать все комнаты «скромного» жилища своей одноклассницы. «Скромного» - потому что квартира Прудниковой была раза в полтора больше квартиры самого Соколова. Большая, функциональная, современная, стильная и какая-то холодная. Как будто в ней и не живет никто – настолько все прилизанно-идеально. - Красивая квартира, - из вежливости резюмировал Соколов, уже стоя на пороге в комнату Дианки. - Врать необязательно, - хмыкнула Прудникова, стараясь смотреть сквозь своего одноклассника. - Да я и не вру, - Максим повел плечами в примирительном жесте, - квартира и, правда, красивая. Но не живая. Как будто здесь нет обитателей, нет семьи… - А здесь и нет семьи, - перебив парня, сухо проговорила Дианка и раздраженно направилась в свою комнату, бесцеремонно оттолкнув одноклассника. Прудникова устало плюхнулась на диван и, схватив телефон с тумбочки, демонстративно уставилась в него, наивно полагая, что подобного рода игнорирование заставит Соколова побыстрее убраться. Но прогадала. Максим, почувствовав полную свободу действий, вошел в комнату вслед за девушкой и продолжил с удвоенным интересом свой тщательный осмотр. К удивлению Соколова в комнате Дианки царил практически идеальный порядок. Не то, чтобы он рассчитывал увидеть груды бутылок, мятые пачки сигарет и самокрутки с использованными презервативами на каждом шагу (по поводу средств контрацепции у Соколова в свете последних событий были сомнения, но без этого атрибута картина «логова плохой девчонки» как-то не складывалась, поэтому он оставил их в своем воображении)… Хотя ладно, примерно это он и рассчитывал увидеть. Комната Прудниковой в реальности была совершенно другой. Она была сделана в светлых тонах (очевидно, к созданию интерьера приложил руку дизайнер), впрочем, как и остальная квартира, однако только эта комната казалась по-настоящему обжитой: на стенах висели постеры с поэтами серебряного века и акварельные рисунки животных и природы (на абсолютно нехудожественный вкус Соколова очень красивые рисунки вообще-то, особенно ему понравился белый хорек); на книжной полке пестрило множество книг, которые был расставлены в алфавитном порядке; возле дивана лежал небольшой пушистый коврик, а в углу на стойке пристроилась акустическая гитара. - Ты умеешь играть? – с интересом осматривая инструмент, поинтересовался Максим, но брать в руки гитару не решился – музыку он любил, но на расстоянии в качестве слушателя. - Так, балуюсь иногда на досуге, - равнодушно отозвалась Дианка, не отрываясь от телефона, а затем продолжила: – Только не вздумай спрашивать какую-нибудь хрень по типу: «А играешь ты матерные частушки и песни группы «Сектор газа»? - Даже и не думал, - Максим поднял руки в примирительном жесте, а про себя подумал, что вообще именно это он и собирался спросить. Внимание Соколова привлек рабочий стол, на котором аккуратными стопками лежали несколько блокнотов, ежедневников и тетрадей, а еще стояли пару рамок с фотографиями – единственными, наверное, в этом доме. Подойдя поближе, молодой человек взял одну рамку в руки. На фотографии улыбающаяся Дианка, которой по виду было лет двенадцать, стояла рядом с обнимающим ее парнем лет двадцати с небольшим с такими же кучерявыми, как и у Прудниковой, волосами. Они стояли на Карловом мосту в Праге и выглядели невероятно счастливыми. Даже со свои извечным скептицизмом Максим признал про себя, что молодой человек был крайне приятной наружности. На другой фотографии Дианке по-прежнему было навскидку около двенадцати лет, только теперь рядом с ней были уже не молодые, но, очевидно, еще энергичные и удивительно красивые мужчина и женщина. Они стояли на фоне Пизанской башни, Дианка в руках держала огромный рожок с мороженым и была по-прежнему невероятно счастливой. Такой, какой Соколов еще ни разу ее не видел. - Кто это? – указывая на фотографию с молодым человеком, поинтересовался Максим, все еще рассматривая парня, запечатленного на ней. Звук голоса одноклассника вырвал Прудникову из размышлений, отчего она нервно дернулась. - Это мой брат, - сухо ответила Диана, а на лице ее как будто застыла маска – не было уже того наигранно скучающего выражения. Не было вообще ничего. - Не знал, что у тебя есть брат, - осторожно начал Максим, нутром чувствуя, что такая реакция Прудниковой на безобидный совершенно вопрос появилась неспроста. - А у меня его больше и нет, - начала было ровным тоном она, но на последнем слове голос сорвался, и интонация получилась какой-то до невозможности горькой. Дианка поспешила снова уткнуться в телефон, и Максим понял, что разговор о семейных узах на сегодня на этом и окончен. - Знаешь, мне нравится твоя комната. Уютно так, аккуратно все… - неловко начал Соколов после затянувшейся паузы и присел на краешек дивана рядом с Дианкой, отчего та раздраженно подтянула к себе стройные ноги. - Скажи еще, что ты ожидал здесь увидеть валяющиеся непонятные тела в блевоте, груду бутылок и использованные гандоны, - отрываясь от телефона, проговорила она, смотря Максиму прямо в глаза и скептически подняв одну бровь. - Примерно это и ожидал, - честно ответил он. – Вообще-то это настоящая комната перфекциониста. Я всегда мечтал о таком порядке, но мне не хватает терпения для него. Ты сама все расставляла или…? – Соколов намеренно не стал заканчивать свою мысль, помятую про фразу своей одноклассницы «а здесь и нет семьи». - Сама. И не только здесь, я убираю всю квартиру, - ровным тоном проговорила она, а затем, немного смущаясь, продолжила: - У меня пунктик на уборку – я ненавижу грязь, и когда вещи лежат не на своих местах. Знаю, что это не совсем нормально, но я даже когда подшофе или мне очень плохо, убираюсь. Это как будто улучшает мое состояние, - Дианка неловко опустила глаза. - Типа убираешь грязь из квартиры и заодно с себя? – теперь уже Соколов скептически изогнул бровь. - Что-то вроде того, - Прудникова все еще выглядела смущенной, однако через мгновение, тяжело вздохнув, взяла себя в руки. – Знаешь, мне кажется, что тебе уже пора. Соколов хотел с ней поспорить, хотел остаться, потому что только сегодня, кажется, ему удалось подобраться к Прудниковой так близко, но… Еще он понимал, что отступить сейчас будет наилучшим выходом, потому что вполне очевидно, что именно сегодня Дианка как раз не настроена на откровения. То, что было сказано до этого – это только вершина айсберга, это понятно любому. Что-то есть еще такое внутри нее, что Соколову необходимо узнать, чтобы осуществить свой план. Но это надо будет сделать не напролом, а деликатно и мягко, чтобы подозрений не вызвать. Поэтому Максим ушел. Раздосадованный, но не спорящий. Ушел обдумывать дальше, как вывести Дианку на откровения и не выдать себя. А Дианка осталась. Осталась лежать и думать, почему судьба ее так наказывает Соколовым. За какие такие грехи в прошлом или настоящем. Потому что Соколов – это синоним невыносимости. И зачем только этот белобрысый пронырливый идиот лезет туда, куда ему не следует. Прудникова обняла старого плюшевого зайца и прижала к себе. К сожалению, как не прискорбно это признавать, она неприлично часто в последнее время задумывается о Соколове. Потому что его слишком много стало в ее жизни. И Дианке это порядком поднадоело. Значит что? Правильно, нужно сократить количество Соколова. А как это сделать? Совсем не появляться в школе – не вариант, Петрович отправит невыносимого хорька бдить за Дианкой день и ночь. Значит, надо создать видимость, что Прудникова встала на путь исправления. Только, конечно, не резко перейти в отличницы, а постепенно – чтобы палева было меньше. Быть может, так количество Соколова и с течением времени сойдет на нет. Хотя, конечно, лучше бы, чтобы это произошло сразу. Прудникова нахмурилась. Нет, ждать столько времени она не может, проблему надо решать быстро и резко, не дожидаясь перитонита. А то от Соколова вечно одни неприятности.

***

Следующие две недели прошли для Дианки под эгидой исправления и искупления, если можно так сказать – она почти не прогуливала, совсем не опаздывала и даже делала домашку. Пусть и не всю, пусть не всегда правильно, но все-таки делала. Машка даже начала посмеиваться над Дианкой, что парта любви все-таки сработала, только не в отношении Соколова, а в отношении школы в целом. Прудникова на это лишь недовольно фыркнула, но продолжила решать задачи по физике, которые, на удивление, оказались не такими уж и сложными. Делать все от корки до корки, было тяжело, именно поэтому Дианка периодически давала себе послабления – выполняла задания частично. Но выполняла ведь. И, конечно, такая перемена в поведении не могла ускользнуть от учителей. Прудникова давно была в школе на особом счету. Особом – в самом негативном понимании этого слова. Она стояла на учете в детской комнате полиции, нередко попадала в истории по типу той, когда ее застали за распитием спиртного в общественном месте, то бишь в парке. Дианке тогда было только пятнадцать, а всем ее дружкам по девятнадцать. Однажды Прудникова курила самокрутки с неясной субстанцией прямо в подсобном помещении в школе; как-то она разбила окно (тогда еще не по всей школе стояли пластиковые окна) в лаборантской; сломала скелет в кабинете биологии, причем так, что бедный Йорик починке не подлежал (Петрович до сих пор припоминал Дианке тот случай); тайно пробралась в кабинет химии на новогодних каникулах, неправильно смешала какие-то реагенты, из-за чего произошло возгорание, и включилась пожарная сигнализация; сломала балалайку в школьном кабинете музыки (за тот случай Дианка до сих пор себя винила – как никак сама обладатель гитары, и так варварски поступить с музыкальным инструментом. Но это была чистой воды случайность.) и еще целая куча других историй подобного рода. Прибавить к этому практически постоянные прогулы (а Дианка могла не появляться в школе неделями), скверный характер (нередко Прудникова не слишком корректно общалась с учителями, которые являлись наиболее рьяными поборниками моральных ценностей) и полное ничегонеделание в плане учебы… Словом, если Соколов был синонимом невыносимости, то Дианка олицетворяла собой человека-катастрофу. Человека-катастрофу с крайне сомнительной репутацией. Уважаемый читатель, очевидно, задается вопросом, а что же родители Прудниковой? Почему они допускали подобные вещи, где были их глаза? Ответ крайне прост, мой дорогой читатель, бывают семьи, в которых родители не обращают внимания на своего ребенка. Такой была и семья Дианы. Как ты уже понял, мой дорогой читатель, Прудникова была не единственным ребенком в семье, помимо нее был еще старший брат – Стас. Гордость родителей, умница, красавец, спортсмен. Почти как Соколов, только еще лучше. Стас был желанным и запланированным ребенком, талантливым, отзывчивым, в него вкладывали душу. А Дианка… Дианка появилась совершенно случайно. Так сказать, у всех бывают осечки. И это именно Стас умолял родителей (а ему на тот момент было уже двенадцать лет, и он все прекрасно понимал) оставить ребенка, ведь он всегда мечтал о младшей сестре, Дианочке… Сюда же подключились и бабушка с дедушкой Прудниковых – они тоже хотели второго внука или внучку. Словом, родители Стаса сдались, и на свет появилась Дианка. Не слишком желанный и не слишком любимый ребенок. Прудникова с детства была не похожа на старшего брата – она была упряма и вспыльчива. Может, поэтому у Дианки и сложились довольно прохладные отношения с родителями – она никогда не дотягивала до той высокой планки, которая была установлена Стасом. Однако это не помешало Дианке обожать своего старшего брата и бабушку с дедушкой. Она не просто обожала, она боготворила их, как будто бы знала, что обязана своим существованием этим троим людям, и они отвечали ей взаимностью. И, видя, как любимый сын Стас трепетно относится к младшей сестре, родители все же были вполне себе снисходительны по отношению к Дианке. Счастье продлилось недолго. Когда Дианке было двенадцать, она вместе со своим обожаемым братом и бабушкой с дедушкой возвращалась на машине из очередного путешествия – незабываемых выходных в Калуге. Что тогда произошло, Дианка помнила плохо, видимо, память заблокировала травмирующие события. Официальная же версия была крайне скупа на подробности – авария не по вине дедушки Дианы, который в тот роковой день был за рулем; травмы несовместимые с жизнью и четверо пострадавших, трое из которых умерли на месте, а одной из них была Диана… Виновник этой трагедии оказался за решеткой, только вот родных людей этим не вернуть. Это и стало началом конца. Дианке было двенадцать лет, когда она выжила в страшной аварии, но лучше бы, по ее личному пьяному признанию в один из вечеров Машке, она умерла вместе с родными людьми. Родители винили Дианку в том, что она осталась жива, а их любимый ребенок, их гордость, их умница-сын мертв. Это никогда не высказывалось прямо, но эта мысль повисла в воздухе на долгие годы сразу после аварии. Дианка хоть и выжила, но сильно пострадала, и за время своего пребывания в больнице (а оно продлилось около четырех недель) ее навестили всего два раза. Первый – в день, когда она пришла в себя после тяжелой операции, второй – когда ее выписывали. И все. Дианка как будто стала пустым местом. С родителями у нее и до смерти брата не было особенно теплых отношений, но хоть какие-то, околонормальные, были. Сейчас не стало никаких. Равнодушный усталый взгляд и односложные ответы – вот все, что ждало ее после выписки. И если раньше на помощь и утешение всегда приходили Стас или бабушка с дедушкой, то теперь Дианка осталась одна. Одна с равнодушием и своей болью. Ей было двенадцать, и она хотела лишь немного тепла. Ей было так одиноко и до зубового скрежета тоскливо, когда Дианка приняла для себя решение стать лучшей. Во имя Стаса и бабушки с дедушкой. Они наверняка хотели бы этого. А еще для того, чтобы получить хоть немного любви – быть может, если она станет самой лучшей, такой, как Стас, родители обратят на нее внимание, поймут, что у нее сердце разрывается от нерастраченной нежности и вязкой горечи, что горло каждый день душат непролитые слезы, потому что Стас говорил, что нельзя плакать и надо всегда быть сильной. Дианка решила стать сильной. И началась непрерывная гонка – за знаниями, оценками, наградами, успехом. Дианке было двенадцать, и она стала почти самой лучшей. Но родительскую любовь это почему-то не принесло, лишь уставшие взгляды и односложные ответы. Значит, этого не достаточно. Дианке было тринадцать, и она стала самой лучшей. Любви все еще не было. Дианке четырнадцать, и она все еще была самой лучшей, одинокой и не любимой. Дело шло к пятнадцати, когда Дианка поняла, что проблема не только в ней. Ее достижения никому не нужны, даже ей самой, про родителей и говорить не стоит. Она никогда не была любимым ребенком, не станет им и сейчас. И до тянущей боли в груди было обидно, что все было зря. Дело закрыто, можно расходиться. В то время родители уже начали подолгу отлучаться в командировки, будто не хотели лишний раз видеть нелюбимое дитя. Дианке было почти пятнадцать, когда она решила стать самой худшей. Потому что боль потери все еще была такой острой, что она просыпалась от собственных слез и криков в ночи, а одиночество пластом давило на плечи. Быть может, на той стороне станет лучше? И лучше действительно стало. Дианка заглушала душевную боль глубокими порезами на руках и бедрах, алкоголем, сигаретами, легкими наркотиками и случайными компаниями. Табу для нее всегда оставался лишь секс, потому что… С ее одиночеством к своему разовому любовнику можно и привязаться, а это ведь совсем ни к чему. Дианка теперь перестала появляться в школе, стала все больше огрызаться с учителями, да и вообще перестала быть собой. Ну, точнее так говорили учителя, но на самом-то деле Дианка собой была только тогда, когда был жив Стас. А после… после осталась лишь оболочка. Дианку нередко посещали мысли о самоубийстве. Но внутренних сил у нее почему-то не хватало для того, чтобы решиться на подобное, хотя, по сути, в этом мире ее особо ничего и не держало. Хотя нет, держало все-таки. Стас всегда говорил, что чтобы ни случилось, нужно жить. Жизнь – единственная ценность. И Дианка жила. Ради Стаса жила. Но жить не хотелось. Дианке было шестнадцать, когда ее поставили на учет в детскую комнату полиции. Она надеялась, что хотя бы это событие выведет родителей на эмоции. Пусть негативные, но это ведь всяко лучше, чем усталое равнодушие. Дианка ошиблась – снова односложный ответ, взгляд сквозь нее и очередная командировка на полтора месяца. Дианка снова предоставлена сама себе. И вот теперь Дианке семнадцать. Снаружи она грубая, холодная и злая, а внутри… Внутри все такая же одинокая, хрупкая и дрожащая. Только теперь она отчаялась. Очевидно, Дианке не положено ни грамма любви – всю исчерпала, когда были живы бабушка с дедушкой и Стас. Родители все также ее избегают, отношения на уровне вежливых соседей в коммуналке, с которыми ты видишься, дай бог, раз в два месяца. Правда, они пообещали Дианке помочь с поступлением в институт, пусть даже и на платное отделение. Но кому нужен этот проклятый институт? Точно не Дианке. Ей и жизнь-то не нужна, кажется. Все осточертело, все бесполезно. И сама она бесполезная и ненужная никому. Потому и продолжает пить и курить – травить себя, чтоб умереть быстрее. Потому что самой закончить этот ад духу не хватает.

***

Перемена в поведении Дианки не ускользнула от учителей – пожалуй, только ради их недоуменных лиц Прудниковой стоило еще раньше «взяться за ум». Конечно, некоторые из них еще помнили период «лучшести» Дианки, однако в большинстве своем преподаватели воспринимали ее как исключительно хулиганку – последние годы были слишком яркими. И вот теперь все сначала, только вот Прудникова не собиралась из кожи вон лезть – средний уровень успеваемости вполне сойдет. Соколов отнесся к рвению одноклассницы сначала скептически, а потом удивленно. Все-таки две недели – это не два дня, продержаться было не просто. И в отличие от учителей Максим, который перевелся в эту школу только три года назад, да и то сначала учился в параллельном классе, не знал о том, что когда-то Прудникова была лучшей ученицей и маленькой звездочкой – одноклассники об этом тактично молчали, потому как у Дианки никогда не было особенно близких отношений с ними, учителя тоже не распространялись об этом из этических соображений. Поэтому сейчас Соколов, у которого Прудникова прочно ассоциировалась со всем плохим, был, литературно выражаясь, в глубокой задумчивости. И план его был под угрозой – зачем теперь приходить к Дианке, если она сама все делает. А тут еще по школе немилосердно поползли слухи о том, что первая хулиганка не просто так взялась за ум, дело-то в парте любви. И неважно, что если Прудникова и Соколов перестали ругаться друг с другом, это еще не значит, что между ними что-то есть кроме взаимной ненависти или равнодушия. Понятно же, что ничего нет. Но, видимо, понятно только им двоим. Короче говоря, все это выбивало из колеи. Дианка выбивала из колеи. Точнее ее поведение. Конечно, Прудникова с Соколовым никогда не были друзьями и уж тем более общались (за исключением совместной работы над проектом) не так часто, но сейчас, кажется, это перебило даже предыдущую «норму» - Прудникова вообще не разговаривала с Соколовым. Дело ограничивалось сухим «привет» и все. Больше ничего. Она даже не отвечала Максиму на его кроткое «до завтра». Дианка перестала смотреть на Соколова, если только мельком. Они сидели вместе, но Прудникова, по всей видимости, об этом не догадывалась, потому что все в ее поведении указывало на то, что она одна. Ну, разве что это усталое «привет» выбивалось на общем фоне. И не чтобы Соколов так сильно хотел общаться со своей одноклассницей, но все-таки… Все-таки это было странно – они только-только начали налаживать какие-то околонормальные отношения друг с другом, он только стал ее узнавать… и тут такой скачок назад. Подозрительно. Слишком подозрительно. И снова Соколов не мог ничего контролировать. И это снова бесило.