Машина

Она ввалилась в квартиру в полном изнеможении, с удовольствием ловя кожей прохладу кондиционированного воздуха. Жара в Москве стояла такая, как будто был не май, а разгар лета. Бросила сумку около зеркала. Она чувствовала, что вся в пыли, волосы, руки, ноги, даже на губах будто бы чувствовался сладковатый привкус московской пыли. Как ни старалась уборочная техника, пыль всё равно скапливалась в морщинках мостовой, в углах бордюров, перекатывалась тонкими ручейками на широких стоянках транспорта, висела в воздухе невдалеке от строящихся зданий. А сегодня, побывав в коммунальной зоне, она собрала на себе двойную порцию. На губах сразу заиграла гримаса неудовольствия. Вся эта история ее выводила из себя. Мало было неприятностей с прибором, теперь еще прилетел этот Рихтер, который ее и раньше раздражал одним своим видом и повадками, так еще и вовлек Пашку в странную историю с обломком, к которой тот, по большому счету, и отношения-то не имел, но за которую уцепился, как за удачную возможность потратить время на авантюры вместо учебы. Господи, ну когда же он уже повзрослеет?! Алиса стерла со лба пот, перемешанный с пылью, так что на лице остались грязные разводы. Ей срочно надо в душ, но она почему-то никак не могла оторваться от этого дурацкого зеркала. Чертова жарища заставила ее промокнуть от пота насквозь, несмотря на почти невесомую футболку и шорты. Ей вдруг совершенно некстати вспомнилось замечание Наташи Белой: «Тебе пора бы уже перестать одеваться как ребенок». Кто из них двоих был более взрослым, интересно знать?! Алиса – ученый и естествоиспытатель - или Наташа, которая придавала чересчур сильное значение своей внешности с восьмилетнего возраста? Однако эти слова отчего-то больно ее задели, хотя Наташа сказала их своим привычным немного отвлеченным тоном, как бы в сторону, без всякой насмешки. Этакий брошенный вскользь совет, ни к чему не обязывающий, участие без участия. Черт побери, ей легко было говорить! С ее маленькой ладной фигуркой, вьющимися белокурыми волосами, глазами шоколадного цвета с длинными ресницами. В воздушных платьях цвета левкоев, с косметикой, оттеняющей ее гладкую, словно фарфоровую кожу лица, Наташа всегда была «нашей принцессой». Один раз вообще заявилась в класс в чем-то, напоминающем цветочные лепестки, облеплявшие ее тело с ног до головы. Господи, она бы не решилась даже из своей комнаты выйти в таком, не говоря уж… Она смотрелась бы в нем, как намокшая курица. Она внимательно разглядывала себя в зеркале с угрюмым выражением лица. Да, Наташе было легко говорить. А что ей прикажете делать с этой худой вытянутой фигурой, когда всё такое нескладное, угловатое, никаких округлостей, сплошные кости и жилы. Ноги – да длинные, ровные, но коленки, господи боже, что это за коленки! Руки худые вечно в ссадинах и синяках, волосы – никуда не годятся, какой-то пшеничный сноп, не уложить толком, не разгладить, даже глаза - голубые, водянистые, никакой глубины, хуже только серые, бррр! Со светлыми ресницами, которые только еще всё больше портят, создавая впечатление какой-то глупой младенческой наивности. Она натянула футболку. Грудь? – ну, ее практически нет, так – пупырышки, а давно пора было бы уже чему-нибудь появиться. Она вспомнила, как Пашка сегодня глазел на нее у окна (было бы на что глазеть!). Черт, как будто он на других так не глазеет?! Они все глазеют, даже те, на которых уж никак не подумаешь. И почему это случилось как-то вдруг внезапно? И почему вдруг ее саму это стало так волновать? Еще год-полтора назад им бы в голову не пришло… Да они особо и не… Так, дежурная стеснительность, но не более. Культура поведения, а так бы никто даже и внимания не обращал. Они же биологи, проклятье, что они там не видели?! Гормоны? Ну да, они все теперь, как подсаженные наркоманы, глазеют друг на друга, ловят украдкой чужие взгляды, оценивают, сравнивают, ищут… чего-то… бог знает чего! Сколько раз ее раздирало напополам, когда возникало желание спрятаться от всех этих взглядов, закутаться во что-нибудь с ног головы, черное, непрозрачное, и в то же самое время, хотелось… черт!.. хотелось, чтобы ее разглядывали. Чего удивляться, что она стоит сейчас у зеркала, уставившись на собственное отражение, как на скелет из кунсткамеры, и выражение лица такое страдальческое, словно ей в этой шкуре еще жить лет семьдесят-восемьдесят. Можно подумать, проблемы важнее нету, чем ее жуткая непривлекательность? Чего она вообще вдруг взволновалась своим внешним видом? Ей-то какое дело, как на нее смотрят представители противоположного пола из ее класса? Других классов? А у нее еще три незавершенных эксперимента в лаборатории, Аркаша глядит волком, ему отчет писать надо, а она никак свою часть работы не закончит. И теперь ей лететь бог весть куда по делу, до которого ей нет никакого дела. И всё из-за этого треклятого Пашки, который в очередной раз во что-то вляпался, а ей снова разгребать. Чего она так вцепилась в него? Даже Рихтер заметил, хотя он посторонний человек и вообще их с Пашкой вместе в первый раз в жизни видит. «Вместе»!.. – что за оговорка? «Твой парень»… Она вдруг захихикала мелко и нервно. «Да шел бы он!» Надоел до чертиков. Ей что, на роду что ли написано? Она опустилась на пуфик рядом с зеркалом, обняв себя за плечи. Ну, давай уже, соберись! Первый раз, что ли? Но давно знакомая волна энтузиазма как-то не поднималась. Не охватывала, помогая справиться с подавленностью. Было отвратительно признаваться самой себе, но на биостанцию идти совершенно не хотелось. Несмотря на все свои «хвосты», на мерзкое ощущение недоделанной работы, стыд перед Аркашей. Настроение было донельзя гадкое, и на душе царила странная утомленность жизнью. Хотелось просто лечь и лежать, смотря в потолок. - Пойду полежу в ванной, - сказала она зеркалу хриплым голосом. * Рихтер читал отчет. Несколько раз он едва не проваливался в сон, разница во времени выбивала его из колеи. Он всё так и не мог привыкнуть к постоянным перелетам. Привычным движением нацедил себе традиционный кофе с коньяком, сделал пару глотков, потер шею. Да, эта проклятая Эвридика действительно была не подарком. И главное, тут не было никакой связи с его делом. Обломок мог попасть туда самыми разными путями, и к разгадке ни один из них не приближал. Что если всё это одна большая глупая ошибка? Если пацан прав, и никакого обломка в природе не существует, а есть только древние развалины? И никаких изобретений. Он досадливо покачал головой. Если хотя бы один шанс из тысячи, что в отчете правда - это уже достаточное основание, чтобы прочесать чертовы джунгли вдоль и поперек. И если даже они ничего не найдут, он боялся, что придется привлекать и другие службы к этому делу, Патруль. Объяснять и доказывать. Утешала только мысль, что этим, наверное, займется кто-нибудь повыше рангом. Он еще и еще раз перебирал данные на изобретателя. Поразительно, но этот сумасшедший подал официальную заявку. Как, интересно, он мотивировал свое обращение? И как такое вообще может работать? Как такое вообще может существовать?! Нет уж, к дьяволу! Он отодвинулся от стола вместе с креслом и, вытянувшись во весь свой немалый рост перед телестеной, стал поглощать привычный напиток, изредка бросая взгляды в окно на наползающие московские сумерки. * Чай слишком обжигал. Она раздраженно отставила чашку, с отвращением глядя на завтрак, сделанный отцом на скорую руку. Поест на корабле, когда действительно будет хотеться. - Папа… - она взяла спокойный деловой тон, - мне тут надо слетать кое-куда. Ты не позвонишь классной? Отец повернулся, наклонил голову, разглядывая ее. - А детали значения не имеют? Она непроизвольно вздохнула. - Поверь, да. Ничего достойного внимания. Просто… дежурная поездка. - Ты уверена, что не хочешь ничего мне рассказать? Она опустила глаза. Ну как ему объяснить? Как объяснить, что она сегодня утром двадцать минут неподвижно сидела перед открытым шкафом с одеждой? Смотрела на все эти вещи, к которым привыкла, как ко второй коже, и понимала, что ни к одной из них даже не хочет прикасаться. Как объяснить, когда противно, оттого что ты вдруг понимаешь, что такая же, как все, такая же в точности как те, над которыми ты еще совсем недавно посмеивалась, покручивая пальцем у виска. Что для тебя действительно вдруг в одночасье стало важно, что на тебе надето, детское или не детское и одновременно с этим мерзко, что теперь это отличие вообще для тебя существует. Что вдруг имеет значение, какого цвета у тебя ресницы, что у тебя ужасно обветренные губы, что ногти обломаны и некрасивы, а все руки в царапинах от общения с животными. И понимание того, что это все видят. Что они и раньше всё это видели, а ты не понимала, что они видят. И страстное желание опять перестать всё это понимать. Во имя Иштар, сегодня ей предстоит всего лишь встреча со школьным другом, который видел ее любой и всякой, и которому тридцать три раза наплевать, как она выглядит. И зрелым мужчиной, которому уж точно никакого дела до нее нет. Но она всё равно сидит и смотрит на этот шкаф полный одежды и готова разрыдаться от бессилия. Папа, я не могу ничего тебе объяснить, прости. А мамы как всегда нет дома. Ее никогда нет дома, никогда, НИКОГДА, когда она так нужна! * - Рейсовый, - разочарованно протянул Пашка. - А ты что ожидал, - усмехнулся Рихтер, - собственную яхту? - Я думал, вам выделяют. - Ага, размечтался. Только свободным агентам Патруля выделяют собственные корабли-разведчики. - У свободных агентов есть свои корабли? - спросила Алиса задумчиво. - А ты не знаешь? Твои друзья из Патруля тебе не рассказали? - Знаете что… - она злобно посмотрела на него, - а вам не противно копаться в чужой личной жизни? - А вам не противно копаться во внутренностях подопытных животных? - Вы с луны что ли свалились? – поразился Пашка, - ни в каких внутренностях мы не копаемся. - Ну вот считайте, что у вас приблизительно такое же представление о моей работе. Алиса еще хотела что-то добавить, но просто махнула рукой с досадой и зашагала к посадочной площадке. Пашка почесал в затылке, глядя на ее удаляющуюся фигурку. - Наблюдаешь? – спросил Рихтер с ехидцей. - А-ммм…Комбинезон этот ей уже мал, - буркнул Пашка в ответ, краснея, - надо бы ей об этом сказать. - Не советую, - дружески порекомендовал Рихтер, пряча улыбку. * Он не заходил к ним в каюту всё время полета к Эвридике. Они точно обошлись бы без его присутствия, а у него самого было еще полным-полно материалов для изучения. В конце концов, если он всё-таки найдет, что ищет, он хотя бы должен знать, что делать. Как ни странно, но они летели прямым рейсом. В разных точках планеты базировалось одновременно столько научных групп, что имело смысл делать остановку даже такому большому лайнеру, как тот, на котором они находились. Именно благодаря прямому рейсу ему и удалось выбить для них билеты на этот роскошный корабль. Иначе ютиться бы им на пересадочных палубах каких-нибудь попутных кораблей сомнительной степени комфортности. Несмотря на то, что здесь комфорта хватало, местный бар – это, пожалуй, всё, что он пару раз посетил из местных развлечений. Настроение было ни к черту, и он даже не мог сам для себя определить, чего он хочет больше – добиться успеха в своих поисках или же нет. И еще испытывал угрызения совести, что потащил этих подростков, фактически детей, за совершенно не обязательными для них впечатлениями. У них, похоже, и без него хватает проблем. * Она, конечно, пыталась во время полета выпытать у него, всю ли правду он рассказал, но то ли действительно рассказывать больше было нечего, то ли Пашка научился скрывать свои мысли более тщательно, чем раньше, но ничего нового она от него так и не узнала. По крайней мере, ее утешало, что они будут жить не во времянке посреди джунглей, а в поселке с постоянной экспедиционной группой, который располагался на уровне полутора километров над землей, среди крон местных деревьев-исполинов. Она перечитывала «дежурные» книжки, предназначенные специально для полета, болтала ножкой, глазела в телестену, копалась в Галанете, стояла на голове, пила чай с печеньем и скучала, невыносимо скучала. Пашка пропадал целыми днями, изучая корабль. Это для нее подобные рейсы были обыденностью, он же, похоже, впервые попал на такой огромный лайнер. Всякий раз, ложась спать, она спрашивала у него, чего нового он обнаружил, блуждая по палубам. И он всякий раз обижался, считая, что она пытается его поддеть. Она не пыталась, ей действительно было скучно, если бы он хотя бы поделился с ней своими впечатлениями, было бы уже не так хреново. Но он предпочитал не брать ее с собой. Сперва она думала, что он шляется вместе с Рихтером. Но потом обнаружила, что Рихтер безвылазно сидит у себя в каюте, как и она сама. Она поняла это, пару раз после исчезновения Пашки заглянув к нему и увидев, как он сидит за чертежами с неизменной фляжкой в руке. Вот он сразу же сообразил в чем дело. «Скучаешь?» «Ага». «Я бы пригласил тебя в бар, но, боюсь, могу быть неправильно понят». «Я бы согласилась, но как вы потом будете объяснять Пашке, почему его подруга так плохо держится на ногах». «А я не буду». «Тогда он просто убьет вас без всяких объяснений». «Ты уверена?» Она с грохотом захлопнула дверь. Всё это было весело поначалу, но вот это «ты уверена» с таким неприятно-насмешливым выражением лица – это подействовало на нее так, словно в душу запустили увесистый булыжник. Подумать только – какая-то глупая шуточка, и вот она стоит, прижавшись спиной к двери с бледным лицом, и кусает губы, а внутри плещется такая горечь и неуверенность, что впору рыдать в голос. Если бы это был не Рихтер, а кто-нибудь более близкий и родной, она бы сейчас ввалилась в эту дверь и наговорила чего-нибудь… бог знает, чего бы она наговорила! Она и сама не знает. «Как хорошо, что там именно Рихтер», - мысленно возблагодарила она судьбу. Позволять себе срываться в крик или в плач – это уже прямая дорога на реабилитацию. Если бы кто-то просто проговорился родителям… всё, считай, половину летних каникул провела бы в каком-нибудь тихом санатории на дальней планетке. Оставалось вернутся к себе в каюту, продолжать скучать дальше и злиться на идиота-друга.