Зачем балерине молоток

- Кан Юн оставляла мне телефон, но просила не давать его молодому красивому человеку азиатской внешности ни под каким предлогом, - промолвил профессор Матоуш, подпирая подбородок рукой и с интересом следя за моей реакцией. Я приехал в Психиатрическую клинику Брно, чтобы поставить жирную точку в этом горьком для меня отрезке жизни. Мое душевное спокойствие было нарушено, но я отчаянно хотел двигаться дальше. Растерянно глянув на письменный стол психиатра, я лишь нервно сглотнул в ответ. Расставаясь в аэропорту с моей первой любовью, мне не хватило смелости попросить возможности связаться с ней в будущем. И я не был уверен, что девушка когда-нибудь захочет меня видеть. Сохранявшие холодное спокойствие, родственники Кан Юн – отец, мать и младший брат, сухо попрощались со мной, и именно тогда я пообещал, что приложу все усилия, чтобы мечта моей возлюбленной стать профессиональным ландшафтным дизайнером сбылась. Мое горячее обещание было встречено вежливыми улыбками, и я ощутил, как чувство стыда охватывает все мое существо. Даже с родственниками Кан Юн у меня были более теплые отношения, чем с родной матерью. - Предполагая, что ты, Крис, когда-нибудь все же наведаешься сюда, я уничтожил эту бумажку, - четко сказал мужчина, когда от меня не последовало никакого ответа. Я простонал, больше всего опасаясь именно этого. - Послушай, Крис, ты живешь слишком многими жизнями, - профессор Матоуш наклонился вперед, скрещивая на столе руки. – И ни одну из них не проживаешь полностью, широко расправив плечи и смело глядя вперед. Прекрати цепляться за воспоминания. Все, что было, укрой поглубже в дальнем уголке своего сердца и открой его для новых эмоций, людей и мгновений. Мне нечего было ответить. Я давно понимал, что это так, но ждал, пока кто-нибудь грубо подтолкнет меня к шагу в новую жизнь. Я горько усмехнулся, отмечая, что этим человеком оказался психиатр, который занимался лечением Кан Юн. - С кем из родственников ты общаешься? – прервал мои обрывочные размышления профессор Матоуш, и я смутился. - Иногда с братом. Он с нашей матерью живет в Ванкувере. С момента оглашения моего приговора я их больше не видел. Доктор задумчиво глянул на меня и несколько раз щелкнул шариковой ручкой. - Значит, с матерью ты не общаешься? - Она не хочет, - слишком поспешно буркнул я и понял, что мой ответ прозвучал, как признание несправедливо обиженного мальчика. - Ты ей звонил? – продолжал выпытывать профессор Матоуш, и этот разговор становился мне неприятен. - Да. -И какова была реакция твоей матери? Я нервно дернул плечами, и психиатр улыбнулся: наверняка, в моем неосознанном жесте он отметил какую-то деталь моего характера. Но я совсем не хотел, чтобы сейчас доктор занимался изучением моей личности. Я пришел к нему в надежде получить контакты Кан Юн, а в итоге глупо сидел в кресле перед ним, словно загипнотизированный и не имел сил подняться и уйти. - Только тишина. Чех удивленно вскинул брови. - То есть, она снимала трубку, но никогда не выходила на разговор? - Да. Профессор Матоуш задумчиво покачал головой. - И что ты говорил своей матери? Пытался объяснить свой поступок? Оправдывался? Извинялся? Умолял простить? Каждое новое предположение доктора ранило мое сердце. Каждый раз, когда я звонил матери, мой голос куда-то пропадал, ладони покрывались холодным потом, а сердце стучало в груди так гулко, что, казалось, именно его биение было слышно на том конце провода. Единственное, что я мог произнести, каждый раз набирая номер женщины, подарившей мне жизнь и воспитавшей меня, было короткое слово «мама». Я не знал, что именно хотел вложить в это слово. Оно звучало, как мольба, как просьба откликнуться, как крик о помощи, как тысяча извинений… Каждый раз я первым кидал трубку не в силах больше слушать давящую на меня тишину. - Звони, - я испуганно поднял глаза на чеха, когда тот протянул мне свой мобильный телефон. – Звони прямо сейчас. Слегка трясущимися руками я взял телефон и растерянно посмотрел на доктора Матоуша, ища то ли поддержки, то ли объяснения его действиям. - Кишка тонка? – усмехнулся мужчина, и я раздраженно фыркнул. – Прямо сейчас узнаем причину, по которой твоя мать не желает с тобой общаться. - И так все ясно, я опозорил ее… - сипло ответил я, опуская взгляд на свои колени. – Всю нашу семью. Вам не было бы стыдно на месте моей мамы? Что бы Вы чувствовали, если бы Ваш сын изнасиловал девушку? Мужчина поднялся со своего места и, обойдя край стола, остановился за моей спиной. - Вы состояли с Кан Юн в романтических отношениях? - Да, - неуверенно ответил я, не понимая, собирается ли он просто проигнорировать мой вопрос или каким-то образом пытается подойти к ответу. - Тогда я предположил бы, что таким неординарным образом мой сын и его подруга дали начало интимным отношениям. Какое-то время я молчал. Ситуация становилась абсурдной, и я начинал жалеть, что потратил уже полдня на посещение клиники в Брно. - Но я взял Кан Юн силой, вопреки ее нежеланию вступать со мной в интимную связь! Все ее попытки сопротивляться потерпели крах! – возразил я, резко поворачиваясь к профессору Матоушу. – Я – насильник, и я – преступник! И моему поступку нет никакого оправдания! Моя спина взмокла от волнения, и я отчаянно пытался доказать психиатру мою вину в случившемся, но все мои доводы будто встречались с каменной стеной и отлетали от нее в противоположную сторону. Я не понимал, зачем он пытается переубедить меня, ведь Кан Юн пострадала от моих рук, от рук человека, которому она верила и доверяла, которого любила и ценила. - Я тебя не оправдываю, но, может, все-таки хватит заниматься самогонением? Хочешь стать социальным и моральным изгоем? У тебя это почти получилось, если бы в твоей жизни не появилась эта самоотверженная девушка, - заметил чех. Я ничего не мог ответить, потому что все, что он сказал, было правдой. Наверное, он знал мою историю ничуть не хуже истории Кан Юн, и сейчас я был почему-то благодарен этому человеку за то, что он тратит личное время, чтобы до конца распутать внутри меня старый, запыленный и отсыревший клубок воспоминаний. - Ты – эгоист, Крис, признай это, - профессор улыбнулся мне, и я непроизвольно улыбнулся ему в ответ. Он отчитывал меня, словно провинившегося мальчишку. – Наглый, самовлюбленный Скорпион, не желающий смотреть по сторонам. Я опустился в кресло, несмело беря в руки телефонную трубку. Мои пальцы с трудом набирали номер, который я знал наизусть. На секунду мои пальцы застыли в воздухе, и я боролся с безумным желанием оставить все так, как есть. Я слишком боялся причинить себе боль. - Я не выпущу тебя отсюда, пока не позвонишь, - заметил психиатр, и его слова заставили меня нажать на последние две цифры. Я затаил дыхание, вслушиваясь в протяжные телефонные гудки. Дзынь-дзынь. Дзынь-дзынь. Мое сердце отчаянно стучалось о грудную клетку, умоляя меня прекратить эту пытку, но я вцепился пальцами в трубку так, что побелели костяшки. Во рту пересохло, а по моему лбу тек липкий пот. Мне было жарко, и мне было холодно, а перед глазами все плыло. Я больше не видел профессора Матоуша, я смотрел в одну точку, готовясь нажать на сброс. - Да? – когда я услышал знакомый тихий голос мамы, в моем сердце что-то больно кольнуло, и у меня перехватило дыхание. Я молчал, зажав рот рукой. – Я слушаю Вас?.. Алло! Мамин голос был именно таким, каким я его запомнил. Но я не мог совладать со своим волнением. Я сидел, опустив плечи и до боли сжимая в руке ремешок сумки. - Говори, - как сквозь туман услышал я спокойный шепот доктора Матоуша. – Говори все, что хочешь сказать. Я поднял на психиатра взгляд и не смог разглядеть его, потому что пелена слез застилала мне глаза. Коротко выдохнув, я, зажмурившись, сипло пробормотал дрожащим голосом: - Мама… Я запутался, мама… Следующие пять секунд показались мне вечностью. Оглушительной, бесконечной вечностью, из которой я никогда не смогу выбраться. - Глупый Фань, глупый Фань… Мой маленький глупый Фань… И в следующее мгновение запутанный мерзкий комок жутких воспоминаний, обиды, горечи и разочарования, сделав свой последний поворот, исчез, освобождая мое сердце и вдыхая в него новую жизнь.