Зачем балерине молоток

Мне пришлось тянуть Чанеля и его разломанную гитару на своих плечах, спотыкаясь о камни и обливаясь потом. Но то, что он был рядом и продолжал глухо сопеть мне в ухо, заставляло мое сердце биться с удвоенной скоростью, и я точно знал, что это от счастья. Я прекрасно знал, что мне надо научиться ценить близких мне людей, а сейчас Чанель был именно тем, кто делал мою жизнь наполненной положительными эмоциями. Я вовсе не хотел обижать его, а сказанные в запале обидные слова сорвались с моего языка быстрее, чем я осознал это, и мне было стыдно. Мне было стыдно, что я посмел поставить под сомнение его дружескоe отношение ко мне. Кореец был моим единственным другом, но мое травмированное существо отказывалось признавать, что нуждается в ком-то. Я хотел быть одиноким, потому что я так привык. Я привык к тому, что никто не видел меня слабым и беззащитным, а сейчас я обнажал свою душу человеку с такой же сложной судьбой, как у меня. Мы с Чанелем стоили друг друга. - И как тебя угораздило? – спросил я, помогая парню усесться на диванчик и восстанавливая дыхания после тяжелой ноши. Любопытная Вита подошла к избитому корейцу поближе и внимательными кошачьими глазами оглядела его с головы до ног. - Мой работодатель… Его компаньоны нашли меня, - Чанель виновато опустил голову, прикасаясь рукой к разбитой голове. - Стой! – резко воскликнул я. – Иди переоденься в чистую одежду, и тебе надо раны обработать. Кореец медленно отвел руку в сторону и поднял на меня взгляд. Его круглые карие глаза смотрели на меня с удивлением, смущением и каким-то недоверием. Его рот с кровоточащей губой приоткрылся, а лоб рассекла морщинка. Он казался совсем ребенком, которого жестоко обманули и оставили одного в чужом городе. Всегда ветреный, ни в ком не нуждающийся Чанель ломался у меня на глазах, и я впервые понял, что он остановился, уцепился пальцами за этот клочок земли рядом со мной. Отвернувшись от парня, я, переборов смущение, глухо пробормотал: - Никогда больше не уходи, Чанель, слышишь? Никогда даже не смей покидать меня. Я даже не смог заплакать, когда пахнувший потом и кровью друг навалился сзади на мою спину и крепко прижался щекой к моей шее, потому что за сегодняшний день слезы просто иссякли. - Дружище… - выдохнул гастарбайтер, и по его интонации я понял, что он улыбается. В эту ночь я впервые спал на неудобном надувном матраце. Только вряд ли пять часов беспокойного переворачивания с одного бока на другой можно было назвать сном. Вглядываясь в льющийся через окно лунный свет и прислушиваясь к пронзительному писку летавшего в мастерской комара, я думал над тем, как и где нам раздобыть запрошенные кинутым Чанелем работодателем $50 000 в течение двух недель. Проблема корейца вдруг стала и моей проблемой, и я знал, что вместе мы обязаны найти выход из сложившейся ситуации. Я не стал больше ничего спрашивать, потому что почти два года назад появившийся внезапно в моей тюремной камере кореец тоже ни о чем не спрашивал меня. Торговля картинами, музыкальные импровизации на Карловом мосту и выполнение единичных художественных заказов помогали нам сводить концы с концами, но никак не помогали в сложившейся ситуации. Я знал одно: нам нужна помощь. И я знал того, кто мог помочь нам. Элиаш Чап всегда назначал встречу в самом неожиданном месте, и я не удивился бы, если для того, чтобы увидеться с ним, мне пришлось бы ехать в другой город. Каким бы алчным и жестоким не был старый чех, вся моя ненависть к нему куда-то испарилась. С появлением Анны в моей жизни я размягчался, словно пластилин и начал замечать на улицах окружавших меня людей. Элиаш Чап был одним из тех, кто, несмотря на мое унизительное грешное падение, остался рядом, веря в мой талант рисовать. Я мог осуждать его за исключительно финансовую заинтересованность в моей творческой карьере, но без его материальной поддержки я даже не смог бы арендовать мастерскую. Я надеялся, что, как и Чжоу Чен, Элиаш Чап видит во мне художника и еще не до конца раскрытый потенциал и когда-нибудь поможет ему всплыть на поверхность. Отец Лан открыл для меня двери в мир искусств, но не предупредил, что приходится переживать художникам, работающим с натурой. Особенно мужчинам. Особенно скорпионам. На этот раз я ступил на узкую извивающуюся и вымощенную крупным булыжником Злату уличку – старинную пражскую улицу, являющуюся символом города. Вдоль нее тянулись цветные карликовые двухэтажные домики, встроенные в арки бывшей крепостной стены: сегодня в них располагались сувенирные лавки, художественные галереи и экспозиции. Элиаш Чап ждал меня на втором этаже выкрашенного в кремовый цвет домика №20, и когда половицы под моими ногами скрипнули, ловко развернулся на инвалидной коляске. - Снова проблемы? – с ходу задал вопрос старик, набивая трубку дорогим табаком и не глядя на меня. В этой маленькой комнатке я чувствовал себя слишком высоким и неуместным, а потому растерялся. - У моего друга беда, - неопределенно ответил я, замечая, как предательски и совсем не уверенно дрожит мой голос. Чех удивленно вскинул брови и своим пронзительным и будто ощупывающим взглядом уставился на меня. - Наконец-то учишься жить, - медленно проговорил он. – А я-то думал, ты – такой же мерзкий алчный эгоист, как и я, - Элиаш Чап хрипло рассмеялся, и я впервые заметил, как в его глазах, обрамленных сетью мелких морщинок, промелькнуло что-то светлое, совсем отдаленно похожее на доброту. Я неловко переминался с ноги на ногу и озирался по сторонам, разглядывая интерьер комнаты, отведенной под экспозицию традиционных предметов быта. - На сколько влетел твой друг? - 50 тысяч, - коротко ответил я, на мгновение зажмурив глаза и с трепетом ожидая реакции пражского коллекционера. В воздухе повисла тревожная тишина, и я уже заранее смирился со своим проигрышем. Я переборол свою гордость ради Чанеля, и я готов был принять отказ, чтобы идти за помощью дальше. - Знаешь, Крис, - задумчиво произнес Элиаш Чап, – если бы я не умел зрить в корень и не видел в тебе настоящего художника, я бы ни за что не согласился на эту встречу. Чех замолчал, вновь окидывая меня цепким взглядом. - Сможешь положить на бумагу вашу дружбу? Одну картину. За одну картину я даю 50 тысяч. И пока я стоял, полностью выбитый из колеи, тонкие губы старика расплылись в довольной улыбке. Он любил играть на чувствах и ловить каждую эмоцию мучавшихся. Именно это он сделал, заставив меня приковать Анну кожаными ремешками к кругу для БДСМ утех в музее эротики. Элиаш Чап умел манипулировать людьми, и я до сих пор глупо попадался на его удочку. Я едва нащупал связь между Чанелем и мной и боялся случайно разорвать связывающие нас нити. Я никогда не знал, что такое дружба, и что с ней делать. В Ванкувере и Китае у меня было много приятелей и знакомых, но ни одного человека, ради которого я мог бы безоговорочно пожертвовать своей жизнью. А ради Чанеля мог, наверное, мог бы. - Хорошо, - сухо ответил я, уверенно встречаясь своими карими глазами со взглядом старика в инвалидном кресле, и лицо того вмиг приняло серьезное выражение. - Срок – неделя, - поняв, что я вновь попался, Элиаш Чап смело диктовал свои условия. – Я как раз собираюсь поехать со своей коллекцией, составленной из твоих картин, в Париж. Если справишься, я думаю, сможешь открыть новую страницу в своей жизни. Его слова взволновали меня, но я постарался сохранить внешнее спокойствие. Нельзя, чтобы чех видел, как сильно я рассчитываю на него. Мне никак нельзя быть зависимым от еще одного повстречавшегося мне в жизни человека. … Анна приехала к Вите после рабочего дня, и на этот раз она была одна. Когда я вернулся в мастерскую, она, сидя с Чанелем на кровати и терпеливо объясняя корейцу, как правильно держать кошку, обрабатывала недовольной Вите нос и глазки. Рядом на постели лежала коробочка с использованным шприцем, значит, одна из процедур уже была позади. Когда я ступил на порог, кореец издал какой-то неопределенный радостный клич, а Анна, оглянувшись, улыбнулась одними уголками губ. Передо мной были два дорогих мне человека, которые без моего ведома ступили в мою жизнь и нагло разрушили все преграды на пути к моему сердцу. Я любил их обоих, но я не умел показывать свою любовь, и оттого чувствовал себя неловко, когда нежные чувства переполняли меня. - Вита идет на поправку, - сказала Анна, целуя кошку в затылок. – Вы не забыли, что завтра мы записаны на прием к доктору? - Забыли, - честно признался Чанель. Девушка тихонько усмехнулась, видно, ожидая подобного ответа. Поднявшись, она посмотрела на меня, и мое сердце затрепетало. Моя маленькая балерина, я скучаю. - Приходите оба, когда у Чанеля заживут боевые ранения, - просто сказала Анна, и я не сразу понял, что она имеет в виду. Приподняв одну бровь и опершись о стену, я вопросительно уставился на девушку. - В моей начинающей балетной группе есть свободное место. Приходи, Крис. Мое дыхание сперло, и лишь какая-то отдаленная часть сознания уловила бас корейца, пробормотавшего что-то вроде «Ой, мне отлить приспичило» и выскочившего в маленький коридорчик, ведущий в ванную комнату. Мы остались с Анной наедине в мастерской, залитой вечерним августовским солнцем, пылинки в которой кружились в воздухе и неслышно оседали на светлый паркет. Девушка смотрела на меня широко раскрытыми глазами, и слегка приоткрыв пересохшие губы. Видя мое смущение, Анна тряхнула головой и тихо пробормотала: - Я подумала, что это ты так Чанеля разукрасил. В ответ я коротко усмехнулся. - Я не умею драться, - честно признался я. – Я выгляжу нелепо, когда размахиваю кулаками. В моем сердце стало тепло, и я болезненно ощутил витавшую в старинной мастерской нежность, окутывавшую нас двоих. P.S. Если кто не обратил внимание - в шапку добавлен видео-трейлер.