Зачем балерине молоток

Мы молча сидели, продолжая медленно пережевывать пищу, запивая ее бургундским вином, и Элиаш Чап внимательно смотрел на каждого из нас. Под его хитрым взглядом кусочки мяса застревали у меня в горле, из-за чего поднималась волна раздражения, и у меня возникло непреодолимое желание скрыться в дамской комнате. Но прежде чем я решила озвучить его, вежливо извиняясь перед мужчинами, Чанель нарушил неловкую тишину, воцарившуюся за нашим столиком: - Вы не продали картину за миллион, потому что хотите дождаться определенного момента и сорвать больший куш? – как ни в чем не бывало, спросил кореец, и я заметила, как уголки губ Криса поползли вверх. Элиаш Чап отложил столовые приборы в сторону и, откинув голову назад, разразился смехом, отчего верхняя часть его туловища судорожно затряслась. Весь мой аппетит вмиг пропал, и я жалобно взглянула на Криса, пытаясь одними глазами передать свое отчаянное желание очутиться в мастерской. Перехватив мой взгляд, азиат едва заметно кивнул мне, опустил правую руку под стол, наткнулся на лежащую на моих коленях холодную ладонь и мягко дотронулся до нее своими теплыми пальцами. Мне сразу стало уютно, и я благодарно сжала его ладонь в ответ. - А ты смышленый, - наконец, чех перестал смеяться и взглянул на Чанеля, восстанавливая дыхание после того, как наглотался воздуха. Парень неопределенно хмыкнул, но на его щеках появились хитрые ямочки. - Да, ты абсолютно прав, - задумчиво проговорил старик, потирая ладонью подбородок и переводя взгляд на Криса. – Я хочу сорвать куш, открыв миру твой талант, потому что сейчас его сумел разглядеть еще кто-то кроме меня. Крис, ты – как старательно нарисованная картина. Вроде уже готовая, но с еще не высохшей акварелью. Крис молчал, внимательно смотря на Элиаша Чапа, и я гадала, о чем он сейчас думает. - Что Вы предлагаете? – после короткого замешательства спросил парень, и чех довольно улыбнулся: очевидно, что он ждал, когда Крис сам перейдет к практичной стороне вопроса. - Стать профессионалом. Не уличным мастером, который наспех делает наброски десятка эскизов в день, чтобы потом продать их на Карловом мосту туристам-зевакам. Не тем художником, который зарабатывает себе на жизнь, находя натурщиц по объявлению, - на этих словах я стала пунцовой, совсем как мое платье, но старик продолжил: - Я хочу, чтобы твои картины висели в парижском Лувре, нью-йоркском музее Метрополитен и петербургском Эрмитаже. Чтобы о тебе писали мировые печатные издания, а твои портреты и работы размещали в учебниках по живописи. Чтобы люди восхищались твоими картинами и покидали художественные выставки вдохновленными. Элиаш Чап замолчал, и никто из нас не промолвил ни слова. В ресторане Kago было шумно, и отовсюду лились голоса, а раззадоренные дорогим алкоголем гости перешли к более неформальному общению. За соседним столиком разгорелся спор, и его участники оживленно доказывали друг другу свою правоту. Я рассматривала свое блюдо, осознавая, что пан Чап сказал именно то, что все мы чувствовали, но не осмеливались озвучить вслух. Именно таким художником мечтал стать Крис, пока его судьба не сделала резкий разворот на сто восемьдесят градусов. Почувствовав, что азиат сжал мои пальцы сильнее, я подняла глаза на сидевшего рядом китайца: его идеальное лицо было серьезным и сосредоточенным. - Почему Вы этого хотите? Какой в этом смысл? – даже голос Криса звучал напряженно, и я накрыла второй ладонью его руку, стараясь показать ему свою поддержку. Элиаш Чап ничего не ответил. Вместо этого он просунул руку во внутренний карман своего идеально отутюженного элегантного пиджака и, выудив оттуда листок, сложенный втрое, протянул удивленному Крису, брови которого вопросительно взметнулись вверх. Парень медленно прикоснулся к бумаге и, осторожно развернув ее, замер. На мгновение я забыла, как дышать. Потому что на старом помятом листке с загнутыми краями была изображена девушка, стоящая у окна и прикрывающая свое юное нагое тело легкой простыней. Я закрыла глаза, и мне показалось, что я сумела уловить едва различимый запах кофе – крепкого, насыщенного, мужского. Силуэт девушки был нечетким, казалось – секунда, и она исчезнет, оставив на листе размытые кофейные пятна и терпкий аромат бодрящего напитка, такого знакомого Крису и мне. Китаец молча смотрел на картину, и его руки дрожали. - Узнаешь? – хриплым голосом спросил пан Чап, и я коротко взглянула на него. Лицо чеха стало еще более тонким, глаза заблестели, а подрагивающие руки он пытался сложить в замок. Старик волновался, и мне стало неловко. - Да, - коротко ответил Крис, все еще глядя на акварельную работу. - Это моя жена, - сказал Элиаш Чап, разворачиваясь на инвалидной коляске к нам спиной. Его плечи тряслись: старик плакал. Я взволнованно сглотнула, глядя то на Криса, то на такого же растерянного Чанеля. Какое-то время мы молча думали каждый о своем, позволяя первым эмоциям успокоиться. Я непрерывно следила за чехом, и когда его спина выпрямилась, облегченно вздохнула: невыносимо было видеть старика, который был причастен к моей душевной боли, таким жалким и подавленным. И у него было свое горе, которое он оплакивал, не стесняясь окружающих. - Михаэла погибла в автокатастрофе, на моих глазах, во время нашего свадебного путешествия по Нормандии. Я потерял способность ходить, а она – жить. Мое сердце отчаянно стучало в груди, по спине потек противный липкий пот, а ладошки похолодели. Мы напряженно смотрели пану Чапу в спину. - Эта моя последняя картина. Сорок лет я не притрагиваюсь к кистям и акварели, потому что больше не умею рисовать. Ему больше не нужно было ничего рисовать, потому что в Крисе он видел самого себя – молодого, талантливого начинающего художника, полного мечтаний, желания жить и творить, вдохновленного находящейся рядом девушкой. Наверное, Крис тоже все понял, потому что его рука выскользнула из моих ладоней, и он медленно потер виски, шумно вздыхая. - И Вы даже не пробовали? – тихо спросил он. Элиаш Чап не спешил с ответом. Он уже успокоился и развернул инвалидное кресло к столику. Мне показалось, что за эти несколько минут чех постарел еще на десяток лет. - Нет, - коротко ответил он. Воцарилась тишина: спрашивать дальше было неловко. - Тогда что Вы предлагаете? Старик вновь не спешил с ответом, потянувшись за бокалом вина и делая глоток. Он сумел вернуть свое душевное равновесие и теперь смотрел на Криса – прямо и серьезно. - Я понятия не имел, что ваши с Анной отношения вышли на новый уровень, поэтому мне сейчас будет трудно сказать то, что я хотел. Мое сердце сжалось, предчувствуя что-то нехорошее, а парень повернулся ко мне, молча спрашивая моего разрешения продолжить, и я коротко кивнула. - Я хочу предложить тебе постажироваться в Школе изобразительных искусств на Манхэттене в течение двух месяцев – декабрь и январь. Элиаш Чап что-то еще говорил, но я больше ничего не слышала. В моих ушах стучал молоточек, с каждым разом все громче и громче, а перед глазами все плыло и темнело. В какой-то момент я провалилась в беспамятство, а когда очнулась, кожу на моем лице обдувал прохладный осенний ветер. Я не знала, на какой промежуток времени потеряла сознание: со мной этой случилось впервые. Дрожа и обливаясь потом, я смотрела затуманенными глазами на Криса. В голове шумело, а язык совсем не желал поворачиваться, поэтому я лишь слабо улыбнулась, давая парню понять, что немного прихожу в себя. - Как ты себя чувствуешь? – обеспокоенно спросил азиат, вытирая салфеткой капельки пота у меня с висков. Его лицо было бледным и обеспокоенным, и я попыталась сесть в плетеном стуле около входа в ресторан, в котором полулежала, находясь без сознания. Крис мягко остановил меня, приказывая не двигаться. - Уже лучше, - смогла, наконец, промямлить я. Изображение перед глазами стало прорезаться, и я действительно почувствовала себя гораздо лучше. - Наверное, это от алкоголя, - попыталась пошутить я, но Крису было не до шуток, потому что он продолжал испуганно смотреть на меня, почти не моргая. - Я испугался, - тихо признался парень, и у меня защемило в груди от бесконечной нежности к этому человеку. – Тебе стало плохо, когда Элиаш Чап раскрыл свои карты. Скажи мне честно, ты переволновалась из-за его слов? Я смутилась: Крис был слишком проницательным. С каждым днем он запоминал меня все больше и больше. Иногда мне казалось, что он видит меня насквозь, знает лучше меня самой. - Может быть… - опустила я глаза на свое алое платье. – Просто какой-то очень эмоциональный вечер. Полностью придя в сознание, я почувствовала, как замерзает кончик моего носа и ноги, и поежилась в плетеном стуле. - Анна, - спросил Крис, легонько поворачивая меня за плечи к себе. – Просто скажи. Я знала, что он хочет услышать, и я знала, чего он больше всего на свете хотел. Я не могла стать преградой к его мечте, к которой он так упорно шел и продолжал пути, я не имела на это никакого права. Тянув с ответом, я заставляла Криса нервничать, но я совершенно не могла позволить, чтобы он жертвовал своим талантом ради меня. В конце концов, два месяца – это не так много. Эти шестьдесят дней, проведенные в Нью-Йорке, могли стать решающими для него, стать толчком, стать вдохновением, и я обязана была отпустить любимого человека. - Крис, ты – художник, и тебе всегда нужно совершенствоваться. Ты не должен сидеть на месте, ты всегда должен искать вдохновение, даже там, где его трудно найти. Пожалуйста, Крис, не отказывайся. Я выпалила все на одном дыхании заплетающимся языком, а теперь глядела в раскосые золотистые глаза моего любимого китайского мужчины и видела в них свое отражение. Пока я, завороженная этим зрелищем, замерла на месте, словно статуя, Крис схватил меня в охапку и, зарывшись холодным носом мне в шею, глухо прошептал: - Ты – самая удивительная на свете девушка, Анна.