Моя Эвридика

      Я вернулся обратно к сараю, раздумывая над увиденным. Странный опыт. И сколько эти женщины не будут знать Истины? Когда, очнувшись от наваждения, они вспомнят, что на самом деле не живут, а неделями, а то и годами празднуют День Сурка? Неужели, чтобы заслужить перерождение или вечность, им нужно пройти еще одно испытание? Испытание повседневностью?       Эти вопросы занимали меня, пока я не вернулся к очереди. Она медленно, монотонно двигалась, и у меня оставался только один вопрос. А что знают эти люди про сарай, куда стремятся попасть? Неужели им не страшно?       Почему ни один человек из этой толпы не передумал? Почему никто из них не стремится хотя бы на минуту отойти в сторону? Подумать? Так ли им надоела жизнь?       В этом было что-то странное, противоестественное, жуткое. И я отвлекся. Непростительно и глупо. Я хотел еще побродить по острову, чтобы осмотреть каждый его уголок, но сделал шаг к тонкой веренице дам и господ. И понял, что попался. Очередь. Теперь и я был в ней. Всё оказалось просто. Свободы воли не было. Просто из этой очереди нельзя было выйти. Стоило ее занять, как ничего не оставалось, как медленно двигаться к сараю.       Усилием воли я пытался сделать хоть полшага в сторону, но едва ли смог пошевелиться. От осознания своей обреченности внутри похолодело. Я не знал, чем мне грозит посещение этого сарая. Что будет со мной. В панике я оборачивался назад, вглядываясь в лица стоящих рядом людей. Пытался вслушиваться в их неторопливые разговоры. — В этом сезоне в Париже модно носить шляпы с живыми цветами... — Да что вы говорите? А духи, милочка? Я вам показывала свое последнее приобретение?       Я не верил своим ушам. О чем говорят эти барышни? Какой Париж? Какая мода? Несколько минут их отделяет от глухого выстрела в деревянном, грубо сколоченном сарае. Они сошли с ума? Они не видят? Не понимают? Мне хотелось орать. Это напоминало театр абсурда. Я посмотрел в другую сторону, снова вслушиваюсь. Все разговоры были об одном и том же. Практически ни о чем. Почему? Они даже не молятся.       И тут я вспомнил, как читал, что когда во время революции расстреливали дворян, большевики очень удивлялись тому, что многие из них на казнь шли с абсолютно спокойными и безмятежными лицами. А умирали они тогда впервые.       Я и не заметил, как предо мной выросла дверь. Она была из неотесанных досок, кривая, с огромными щелями, сквозь которые можно было просунуть пальцы. Некая сила толкнула меня вперед. Дверь, скрипнув, распахнулась, и я оказался внутри сарая, на краю большой круглой ямы, настолько глубокой, что, казалось, у нее не было дна. В шаге от меня, держа в опущенной руке маузер, стоял палач в потертой солдатской шинели.       Это был не человек, не ангел, не божество. Существо, чем-то похожее на демона Войны, только еще страшнее. Он вызывал ужас своей пустотой. Передо мной стояла сама смерть, обращенная в образ солдата. Палач всех времен, вечный убийца. Рожденный за секунду до появления первого живого существа, он погибнет после смерти последнего из нас. Обезличенный, но узнаваемый каждым, кто его увидит. Без эмоций, без сожаления, злости или радости. Олицетворение смерти, врата в другой мир. Я попытался запомнить его лицо, овальное, невзрачное, с маленькими черными усиками над тонкими губами. И мне почти удалось, только в этом не было смысла. Палач носил живую маску, снятую с лица кого-то из покойников.       Убийца поднял руку. Мелькнуло дуло черного маузера, и я почувствовал, как падаю в яму. Выстрела я не услышал.