Сказка о хитром жреце и глупом короле

В зале царила суматоха, которая не до конца прекратилась и с третьим ударом гонга. Амети поспешно скользнул на свое место, в шеренгу младших жрецов, еще не совсем проснувшихся, но уже живо обсуждающих возможные причины случившегося. Наконец дальние двери зала распахнулись, и в зал хлынула толпа высших жрецов. К добру или к худу, своего старшего Амети среди них не увидел: тот, скорее всего, дрых без задних ног и ничего не слышал. Четверо старших жрецов несли золоченые носилки, в которых полулежал-полусидел верховный жрец, похожий не то на собственное надгробие, не то на мумию заморившего себя голодом подвижника. Насколько видел Амети, верховный даже не моргал, глядя прямо перед собой неподвижными глазами: должно быть, длившаяся неделю медитация вкупе с молитвой и постом не лучшим образом сказалась на его здоровье. При виде верховного святителя шум в зале усилился, но тут вперед выступил один из высших жрецов, трижды стукнул об пол своим посохом, водворяя тишину, и громко произнес: — Ныне внемлите все, и не говорите, что не слышали! Ибо Уста Скарабея, Посох Влекущего, Верховный Святитель Храма сего донес до нас слова Совершенного! С этими словами жрец поклонился верховному, который продолжал безучастно смотреть перед собой, и продолжил: — Внемлите, облеченные в красное, носящие Златого Скарабея! Слово государя — закон для земли его, но не властен он над подвластными сильнейшему. Нет на служителях Ослепительной Колесницы вины перед Владетелем Юга, а потому не склонится чело наше под руку его, ибо склоняемся мы лишь перед Совершенным. И вот слово Могучего: надлежит нам остаться стойкими в грядущих испытаниях, чтобы ни послала нам судьба и Сверкающий. И Государь Золотого Города не принудит нас поступиться достоинством и отдать то, что не желает ему отдавать Влекущий. Амети чуть было не подпрыгнул: либо он понял абсолютно неверно, либо слова эти могли относиться только к пленнику, которого он сам только что освободил из каменной темницы. Стоявшие рядом с Амети младшие жрецы недоуменно переглядывались: они, похоже, и понятия не имели, на что намекает старший жрец. — Но возможно — таковы слова Златого — что попытается проникнуть в Храм злой чародей, лазутчик с севера. Амети мысленно проклял морской народ в целом и Нимрихиля — в частности. — Посему надлежит нам быть во всеоружии и бодрствовать. Вот слова Совершенного, что молвил Уста Скарабея и Посох Влекущего! Внимали вы, и не говорите, что не слышали! Договорив, старший жрец снова поклонился верховному и отступил обратно, к остальным высшим жрецам. Вперед вышел другой — тот, что совершал жертвоприношение. Он поднял руку и заговорил: — Ныне, согласно изреченному, подтверждаем то, что было сказано вчера: Обитель не откроется владетелю Юга, пока не уйдут от Врат Скарабея воины его. До тех пор будем же считать себя осажденными. Напомню вам и о том, что через две луны настанет срок бросать жребий, дабы узнать, кто из младших жрецов взойдет на золотой алтарь. В зале наступила мертвая тишина. — А дабы недостойные не помыслили избежать высокой судьбы, да встанет стража у всех выходов из Храма. По рядам младших жрецов пронесся полный ужаса тихий стон. — Посему пусть ныне младшие жрецы отправятся в свои кельи и не покинут их до удара гонга, что призывает всех к утренней службе. Пока притихшие, с вытянутыми лицами, младшие жрецы расходились из зала, Амети протиснулся вперед, поближе к алтарю, и, низко поклонившись, поймал за рукав старшего жреца, который все еще стоял впереди всех остальных: — О Внимающей Величию, снизойди до своего раба! Я ничтожный Амети, переписчик имущества. По воле старшего надо мной, да продлятся его дни, я получил ключи почти от всех помещений Храма и знаю все переходы, входы, выходы и помещения, кроме священного лабиринта. Что прикажешь, то будет исполнено, если даруешь ты ничтожному право беспрепятственно выполнять обязанности и ходить по Храму... Старший жрец уже собирался что-то ответить Амети, как в боковую дверь, сквозь которую входили высшие жрецы, вбежал человек в красных одеждах, расшитых золотыми скарабеями. На боку у него висел в изукрашенных камнями ножнах изогнутый меч. Амети обеспокоено моргнул: раньше он никогда не видел начальника храмовой стражи таким перепуганным и бледным, даже после достопамятной переделки. — Пленника нет в темнице! — выдохнул тот, приблизившись к высшему, рядом с которым стоял Амети, стараясь сделаться как можно более незаметным. — Он исчез! Начальника стражи тотчас обступили высшие жрецы: — Но как? Неужели этот кудесник открыл волшебную дверь? — Невозможно! Это же каменные темницы! — Это лазутчик, лазутчик, говорю вам! — Когда это произошло? Начальник стражи отдышался и начал отвечать: — Я не знаю ни когда это произошло, ни каким образом. В камеры последний раз заглядывали тогда, когда его запирали. А было это больше двух недель назад... Когда я спустился туда, дверь была закрыта. Никаких следов. Амети облизнул пересохшие губы: если бы этот толстый боров не поленился заглянуть за угол, он непременно увидел бы разобранную стену. Нельзя было оставлять нумэнорцев в этой келье, но уйти, не разузнав, сейчас тоже было невозможно. — Что же нам теперь делать? — испуганно спросил один из высших. — Так. Если дверь была закрыта, это значит, ее открывали и закрывали словом. Значит, лазутчик здесь не при чем... — стоявший рядом с Амети высший обвел тяжелым взором стоявших вокруг него собратьев. — В храме измена. От этого слова все охнули. — Дверь мог открыть либо кто-то из старших жрецов, либо тот, кто каким-то образом узнал отпирающее слово. Скорее всего, это совершил один из младших жрецов в надежде обрести королевскую милость. Возможно, это был человек короля, которого подослали в храм. Возможно, мы не совсем верно истолковали слова верховного, и это именно тот лазутчик, которого надо опасаться. А вовсе не северянина из морского народа. Высший жрец повернулся к Амети, который с трудом поборол дрожь при упоминании морского народа: — Ты, ничтожный, отправишься переписывать всех, кто есть в храме, не делая исключений ни для кого из свободных. Ты, — обратился он к начальнику стражи, — немедленно расставишь караулы по всему храму, и большую стражу — у всех входов в лабиринт: если это был младший жрец, то раньше вчерашнего вечера он не стал бы пытаться бежать, и, может быть — хотя и маловероятно — что он еще здесь. — Но если это все-таки был колдун и лазутчик с севера? — раздался за спинами высших жрецов знакомый Амети блеющий голос. Высший раздраженно повернулся, остальные расступились, и Амети увидел старого чернокнижника, совершенно спокойного, как будто целая толпа Посвященных не мерила его злобными взглядами. Чародей поклонился, словно нечаянно вспомнив, перед кем стоит: — Прости, о Внимающий Величию, что ничтожный прервал тебя, но думается мне, что я могу помочь приютившей меня — хм —обители. Ибо долг благодарности не может быть выплачен до конца, а гостеприимство... — Довольно, — прервал его высший. — Что ты можешь сделать, кроме как повторять слова, уже однажды изреченные мудрецами? Чародей снова поклонился: — В Храм не дозволено водить собак, но я могу заменить собой самую чуткую ищейку: знай, о Слово Скарабея, что мне нетрудно пройти по следу, который оставила за собой душа пленника. Ибо кто как не я своим заклятием ослепил его и тем решил исход битвы, каковой оставался гадателен? Мягко говоря... Начальник стражи презрительно фыркнул, но смолчал. Высший пристально посмотрел на чародея: — А как насчет колдуна и лазутчика с севера? Амети передернуло. Чародей же, погладив свою белую бороду, неторопливо отвечал: — Поистине, и сны мои, и звезды предвещали это. Душа же моя неспокойна, ибо храм уподобился оазису, в котором поселился лев. Или курятнику, куда проползла змея. Жрецы возмутились, но Слово Скарабея — таков был титул этого жреца — поднял руку, и они умолкли: — Хорошо. Ты пойдешь туда с нами. И если ты не сделаешь того, чем похвалялся, то займешь освободившееся место в каменных темницах. Ты понял? Чародей низко поклонился, не выказывая, впрочем, испуга: — Я следую за тобой, о Внимающий Величию. Но есть еще одно дело, о котором бы я хотел говорить с тобой, если позволишь... Амети не стал ждать дальше. Он тихонько выскользнул из круга высших жрецов, чуть не споткнувшись о носилки, в которых лежал по-прежнему безучастный и всеми позабытый верховный жрец, осторожно, по стеночке, добрался до выхода из зала и, несмотря на слабость в коленях, изо всех сил припустил по переходу. В келейку, где он оставил чужаков, Амети ворвался, подобно вихрю: — Чернокнижник... чародей... Он сказал, что может идти по следу! Мы погибли! Внизу у лабиринта уже стоит стража! И жрец, трепеща, сполз по стенке прямо на кучу костей, белеющих при свете лампы, Нимрихиль спокойно повернулся к нему и легонько и незло встряхнул Амети за плечо: — Пришел в себя? Теперь рассказывай по порядку. Справившись с собой, Амети кивнул и начал торопливо рассказывать. Оба нумэнорца ловили каждое его слово. Нимрихиль был спокоен как никогда со времен их с Амети знакомства и всего лишь нахмурился, дослушав жреца. — Интересно... Как ты думаешь, это колдун и правда сможет выследить тебя? — обратился он к своему товарищу. Бывший пленник оправился настолько, что Амети с трудом верил собственным глазам. — Боюсь, что сможет... — отвечал тот. — Мы погибли... — застонал Амети, раскачиваясь из стороны в сторону. — Даже если мы сейчас уйдем отсюда, он все равно выследит нас... Нимрихиль снова нахмурился, глядя на них обоих: — Уж не хотите ли вы сказать, что нам остается сидеть на месте и ждать их прихода? Его товарищ медленно сел: лицо его уже не было таким бледным, а глаза светились по-прежнему. — Если я правильно помню то, что однажды читал... Я никогда не думал, что это когда-нибудь может пригодиться, — добавил бывший пленник извиняющимся тоном. — Что? Что такое? — набросился на него Нимрихиль. — Видишь ли, этот самый след души... Я, кажется, догадываюсь, что это такое. Если я прав, то мне достаточно иметь при себе какую-то вещь... какой-то амулет, созданный с помощью черной магии — и тогда он не сможет выследить меня. Нимрихиль и Амети смотрели на него с равным изумлением. — Я понимаю, что такую вещь негде взять, но это все, что пришло мне в голову, — добавил пленник. Амети кашлянул, прикрыв рот. Потом засунул руку в мешочек на поясе, с которым никогда не расставался, и достал оттуда кожаный шнурок с железной подвеской, изображавшей оскаленную волчью морду. — Вот, это не подойдет? Пленник протянул руку к подвеске, и его пальцы застыли на расстоянии ладони от волчьей морды, словно он пытался ощутить нечто — тепло? холод? — исходящее от подвески. Он нахмурился: — Подойдет. Но его рука отпрянула, словно от раскаленного металла. Нимрихиль с отвращением смотрел на крутящуюся в воздухе подвеску. Увидев, как заходили желваки на его щеке, жрец счел необходимым объясниться: — Я снял эту вещь с этого самого скелета, — и в подтверждение своих слов Амети похлопал рукой по черепу, подняв небольшое облачко пыли. — Как бы то ни было, ничего лучше у нас нет. И быть не может, — сказал пленник Нимрихилю. Тот нехотя кивнул, и пленник осторожно взял амулет, держа его за шнурок. Потом, закусив губу, надел шнурок на шею. Волчья голова скользнула за ворот изодранной черной туники. — Теперь пойдемте отсюда, — обратился он к Амети и Альвиону.